Неточные совпадения
Лакей проводил меня
в очень красивую комнату, которая
была у инженера гостиной и
в то же
время рабочим кабинетом.
Мой отец брал взятки и воображал, что это дают ему из уважения к его душевным качествам; гимназисты, чтобы переходить из класса
в класс, поступали на хлеба к своим учителям, и эти брали с них большие деньги; жена воинского начальника во
время набора брала с рекрутов и даже позволяла угощать себя и раз
в церкви никак не могла подняться с колен, так как
была пьяна; во
время набора брали и врачи, а городовой врач и ветеринар обложили налогом мясные лавки и трактиры;
в уездном училище торговали свидетельствами, дававшими льготу по третьему разряду; благочинные брали с подчиненных причтов и церковных старост;
в городской, мещанской, во врачебной и во всех прочих управах каждому просителю кричали вослед: «Благодарить надо!» — и проситель возвращался, чтобы дать 30–40 копеек.
В ее теперешней веселости
было что-то детское, наивное, точно та радость, которую во
время нашего детства пригнетали и заглушали суровым воспитанием, вдруг проснулась теперь
в душе и вырвалась на свободу.
В первое
время все занимало меня, все
было ново, точно я вновь родился. Я мог спать на земле, мог ходить босиком, — а это чрезвычайно приятно; мог стоять
в толпе простого народа, никого не стесняя, и когда на улице падала извозчичья лошадь, то я бежал и помогал поднять ее, не боясь запачкать свое платье. А главное, я жил на свой собственный счет и никому не
был в тягость!
Благово спорил со мною горячо, но
в то же
время было заметно, что его волнует какая-то посторонняя мысль.
У нас идеи — идеями, но если бы теперь,
в конце XIX века, можно
было взвалить на рабочих еще также наши самые неприятные физиологические отправления, то мы взвалили бы и потом, конечно, говорили бы
в свое оправдание, что если, мол, лучшие люди, мыслители и великие ученые станут тратить свое золотое
время на эти отправления, то прогрессу может угрожать серьезная опасность.
Сестра слушала, как я и доктор спорили, и
в это
время выражение у нее
было радостно-восторженное, умиленное и пытливое, и мне казалось, что перед ее глазами открывался мало-помалу иной мир, какого она раньше не видала даже во сне и какой старалась угадать теперь.
В один день можно
было много сработать, и притом
время бежало быстро, незаметно.
И это, пожалуй,
был единственный человек, который
в то
время имел серьезное влияние на меня.
— Кроме кладбища, мне теперь положительно негде бывать, — говорила она мне со смехом. — Город прискучил до отвращения. У Ажогиных читают,
поют, сюсюкают, я не переношу их
в последнее
время; ваша сестра — нелюдимка, mademoiselle Благово за что-то ненавидит меня, театра я не люблю. Куда прикажете деваться?
В нашей губернии
был обычай: во
время сенокоса и уборки хлеба по вечерам на барский двор приходили рабочие и их угощали водкой, даже молодые девушки
выпивали по стакану. Мы не держались этого; косари и бабы стояли у нас на дворе до позднего вечера, ожидая водки, и потом уходили с бранью. А Маша
в это
время сурово хмурилась и молчала или же говорила доктору с раздражением, вполголоса...
Как-то вечером я тихо шел садом, возвращаясь с постройки. Уже начинало темнеть. Не замечая меня, не слыша моих шагов, сестра ходила около старой, широкой яблони, совершенно бесшумно, точно привидение. Она
была в черном и ходила быстро, все по одной линии, взад и вперед, глядя
в землю. Упало с дерева яблоко, она вздрогнула от шума, остановилась и прижала руки к вискам.
В это самое
время я подошел к ней.
Она прижималась к нему и с жадностью глядела ему
в лицо, и только теперь я заметил, как похудела и побледнела она
в последнее
время. Особенно это
было заметно по ее кружевному воротничку, который я давно знал и который теперь свободнее, чем когда-либо, облегал ее шею, тонкую и длинную. Доктор смутился, но тотчас же оправился и сказал, приглаживая ее волосы...
В последнее
время она часто уезжала
в город и там ночевала.
В ее отсутствие я не мог работать, руки у меня опускались и слабели; наш большой двор казался скучным, отвратительным пустырем, сад шумел сердито, и без нее дом, деревья, лошади для меня уже не
были «наши».
А Маша все
время глядела так, будто очнулась от забытья и теперь удивлялась, как это она, такая умная, воспитанная, такая опрятная, могла попасть
в этот жалкий провинциальный пустырь,
в шайку мелких, ничтожных людей и как это она могла забыться до такой степени, что даже увлеклась одним из этих людей и больше полугода
была его женой.
За все
время нашего знакомства это
в первый раз я слышал, как она
пела.
И, должно
быть,
в это
время она
была очень похожа на своего деда-ямщика.
Она нуждалась
в нравственной поддержке — это
было очевидно. Маша уехала, доктор Благово
был в Петербурге, и
в городе не оставалось никого, кроме меня, кто бы мог сказать ей, что она права. Она пристально вглядывалась мне
в лицо, стараясь прочесть мои тайные мысли, и если я при ней задумывался и молчал, то она это принимала на свой счет и становилась печальна. Приходилось все
время быть настороже, и когда она спрашивала меня, права ли она, то я спешил ответить ей, что она права и что я глубоко ее уважаю.
До третьего акта ей нечего
было делать, и ее роль гостьи, провинциальной кумушки, заключалась лишь
в том, что она должна
была постоять у двери, как бы подслушивая, и потом сказать короткий монолог. До своего выхода, по крайней мере часа полтора, пока на сцене ходили, читали,
пили чай, спорили, она не отходила от меня и все
время бормотала свою роль и нервно мяла тетрадку; и, воображая, что все смотрят на нее и ждут ее выхода, она дрожащею рукой поправляла волосы и говорила мне...
Сестра лежала
в одной комнате, Редька, который опять
был болен и уже выздоравливал, —
в другой. Как раз
в то
время, когда я получил это письмо, сестра тихо прошла к маляру, села возле и стала читать. Она каждый день читала ему Островского или Гоголя, и он слушал, глядя
в одну точку, не смеясь, покачивая головой, и изредка бормотал про себя...
Я еще раз прочел письмо.
В это
время в кухню пришел солдат, приносивший нам раза два
в неделю, неизвестно от кого, чай, французские булки и рябчиков, от которых пахло духами. Работы у меня не
было, приходилось сидеть дома по целым дням, и, вероятно, тот, кто присылал нам эти булки, знал, что мы нуждаемся.
Неточные совпадения
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским не внемлет, // Где Терпсихоре лишь одной // Дивится зритель молодой // (Что
было также
в прежни леты, // Во
время ваше и мое), // Не обратились на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков // Из лож и кресельных рядов.
Так точно думал мой Евгений. // Он
в первой юности своей //
Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, // Одним на
время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая
в шуме и
в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений //
В то
время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот
в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я
в то
время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я
был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; //
В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.
Весь вечер Ленский
был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно;
время ехать. Сжалось //
В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему
в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.