Авдотья Назаровна. За делом, батюшка! (Графу.) Дело вас касающее, ваше сиятельство. (Кланяется.) Велели кланяться и о здоровье спросить… И велела она, куколочка моя, сказать, что ежели вы нынче к вечеру не приедете, то она глазочки свои проплачет. Так, говорит, милая, отзови его в стороночку и шепни на
ушко по секрету. А зачем по секрету? Тут всё люди свои. И такое дело, не кур крадем, а по закону да по любви, по междоусобному согласию. Никогда, грешница, не пью, а через такой случай выпью!
— А не кажется вам, Дмитрий, что вы все время вдеваете толстую нитку в узенькое игольное
ушко, и все силы на это кладете? Не кажется вам, что ваша нитка никогда в это
ушко не пройдет?
Я ее опять по головке глажу, волоски ей за
ушко заправляю, а она сидит и глазком с ланпады не смигнет. Ланпад горит перед образами таково тихо, сияние от икон на нее идет, и вижу, что она вдруг губами все шевелит, все шевелит.
И что бы она ни делала, за что бы она ни принималась — ну хоть бы нитку в
ушко иголки вдевать или юбку утюгом разглаживать, — все выходило у нее красиво и как-то… вы не поверите… как-то трогательно.
Так бы он к ней и полетел, взял бы ее, серенькую заиньку, передними лапками за
ушки, и все бы миловал да по головке бы гладил.