Неточные совпадения
В качестве друга я журил его, зачем он много пьет, зачем живет не по средствам
и делает долги, зачем ничего не делает
и не читает, зачем он
так мало культурен
и мало
знает, —
и в ответ на все мои вопросы он горько улыбался, вздыхал
и говорил: «Я неудачник, лишний человек», или: «Что вы хотите, батенька, от нас, осколков крепостничества?», или «Мы вырождаемся…» Или начинал нести длинную галиматью об Онегине, Печорине, байроновском Каине, Базарове, про которых говорил: «Это наши отцы по плоти
и духу».
— Я не
знаю, Коля, чего ты добиваешься от него, — сказал Самойленко, глядя на зоолога уже не со злобой, а виновато. — Он
такой же человек, как
и все. Конечно, не без слабостей, но он стоит на уровне современных идей, служит, приносит пользу отечеству. Десять лет назад здесь служил агентом старичок, величайшего ума человек…
Так вот он говаривал…
Она с радостью соображала, что в ее измене нет ничего страшного. В ее измене душа не участвовала: она продолжала любить Лаевского,
и это видно из того, что она ревнует его, жалеет
и скучает, когда он не бывает дома. Кирилин же оказался
так себе, грубоватым, хотя
и красивым, с ним все уже порвано
и больше ничего не будет. Что было, то прошло, никому до этого нет дела, а если Лаевский
узнает, то не поверит.
Лаевский
знал, что его не любит фон Корен,
и потому боялся его
и в его присутствии чувствовал себя
так, как будто всем было тесно
и за спиной стоял кто-то. Он ничего не ответил, отошел в сторону
и пожалел, что поехал.
Как это водится на всех пикниках, теряясь в массе салфеток, свертков, ненужных, ползающих от ветра сальных бумаг, не
знали, где чей стакан
и где чей хлеб, проливали вино на ковер
и себе на колени, рассыпали соль,
и кругом было темно,
и костер горел уже не
так ярко,
и каждому было лень встать
и подложить хворосту.
— Я рад, что ясно вижу свои недостатки
и сознаю их. Это поможет мне воскреснуть
и стать другим человеком. Голубчик мой, если б ты
знал, как страстно, с какою тоской я жажду своего обновления.
И, клянусь тебе, я буду человеком! Буду! Не
знаю, вино ли во мне заговорило, или оно
так и есть на самом деле, но мне кажется, что я давно уже не переживал
таких светлых, чистых минут, как сейчас у тебя.
То, что девки душат своих незаконноприжитых детей
и идут на каторгу,
и что Анна Каренина бросилась под поезд,
и что в деревнях мажут ворота дегтем,
и что нам с тобой, неизвестно почему, нравится в Кате ее чистота,
и то, что каждый смутно чувствует потребность в чистой любви, хотя
знает, что
такой любви нет, — разве все это предрассудок?
«Кто бы это мог написать? — подумал он. — Конечно, не Самойленко…
И не дьякон,
так как он не
знает, что я хочу уехать. Фон Корен разве?»
— А вот
и я! — сказал он, улыбаясь: ему было мучительно стыдно,
и он чувствовал, что
и другим стыдно в его присутствии. — Бывают же
такие истории, — сказал он, садясь. — Сидел я
и вдруг,
знаете ли, почувствовал страшную колющую боль в боку… невыносимую, нервы не выдержали,
и…
и вышла
такая глупая штука. Наш нервный век, ничего не поделаешь!
— Отпустите меня сегодня, — сказала Надежда Федоровна
и не
узнала своего голоса, до
такой степени он был жалобен
и тонок.
— Не
знаю. Но этот закон до
такой степени общ для всех народов
и эпох, что, мне кажется, его следует признать органически связанным с человеком. Он не выдуман, а есть
и будет. Я не скажу вам, что его увидят когда-нибудь под микроскопом, но органическая связь его уже доказывается очевидностью: серьезное страдание мозга
и все
так называемые душевные болезни выражаются прежде всего в извращении нравственного закона, насколько мне известно.
Так думал Лаевский, сидя за столом поздно вечером
и все еще продолжая потирать руки. Окно вдруг отворилось
и хлопнуло, в комнату ворвался сильный ветер,
и бумаги полетели со стола. Лаевский запер окно
и нагнулся, чтобы собрать с полу бумаги. Он чувствовал в своем теле что-то новое, какую-то неловкость, которой раньше не было,
и не
узнавал своих движений; ходил он несмело, тыча в стороны локтями
и подергивая плечами, а когда сел за стол, то опять стал потирать руки. Тело его потеряло гибкость.
Если бы они с детства
знали такую нужду, как дьякон, если бы они воспитывались в среде невежественных, черствых сердцем, алчных до наживы, попрекающих куском хлеба, грубых
и неотесанных в обращении, плюющих на пол
и отрыгивающих за обедом
и во время молитвы, если бы они с детства не были избалованы хорошей обстановкой жизни
и избранным кругом людей, то как бы они ухватились друг за друга, как бы охотно прощали взаимно недостатки
и ценили бы то, что есть в каждом из них.
— Его свадьба, эта целодневная работа из-за куска хлеба, какое-то новое выражение на его лице
и даже его походка — все это до
такой степени необыкновенно, что я
и не
знаю, как назвать это.
Неточные совпадения
В красавиц он уж не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад был отдохнуть. // Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, // Чуть помня их любовь
и злость. //
Так точно равнодушный гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась игра: // Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает //
И сам не
знает поутру, // Куда поедет ввечеру.
Я
знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо
и с трудом, // Его
так мило искажали, //
И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
И я лишен того: для вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог час: // А я в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. //
И так уж тягостны они. // Я
знаю: век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я утром должен быть уверен, // Что с вами днем увижусь я…
«Не спится, няня: здесь
так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что
знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Ее сестра звалась Татьяна… // Впервые именем
таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. //
И что ж? оно приятно, звучно; // Но с ним, я
знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу очень мало // У нас
и в наших именах // (Не говорим уж о стихах); // Нам просвещенье не пристало, //
И нам досталось от него // Жеманство, — больше ничего.