Неточные совпадения
От всего
лица так и веет простотой, широкой, простецкой натурой, правдой… Если не ложь, что
лицо есть зеркало души, то в первый день свидания с господином с кокардой я мог бы дать честное слово, что он не умеет лгать. Я мог бы даже держать пари.
— Повесть моя написана по шаблону бывших судебных следователей, но… в ней вы найдете быль, правду… Всё, что в ней изображено, всё
от крышки до крышки происходило на моих глазах… Я был и очевидцем и даже действующим
лицом.
— Позвольте, одно только слово, — сказал я, перелистывая его толстую, исписанную мелким почерком тетрадь. — Вы пишете здесь
от первого
лица… Вы, стало быть, под судебным следователем разумеете здесь себя?
Поликарп состроил недовольное
лицо и, не отрывая глаз
от книги, слегка приподнялся.
Рассудок говорил мне всю сущую правду, краска стыда за недавнее прошлое разливалась по моему
лицу, сердце сжималось
от страха при одной мысли, что у меня не хватит мужества отказаться
от поездки к графу, но я не долго колебался. Борьба продолжалась не более минуты.
Рядом с графом за тем же столом сидел какой-то неизвестный мне толстый человек с большой стриженой головой и очень черными бровями.
Лицо этого было жирно и лоснилось, как спелая дыня. Усы длиннее, чем у графа, лоб маленький, губы сжаты, и глаза лениво глядят на небо… Черты
лица расплылись, но, тем не менее, они жестки, как высохшая кожа. Тип не русский… Толстый человек был без сюртука и без жилета, в одной сорочке, на которой темнели мокрые
от пота места. Он пил не чай, а зельтерскую воду.
Обиженный и взволнованный до крайности, Урбенин отошел
от стола и стал к нам боком. Скрестив на груди руки и мигая глазами, он спрятал
от нас свое багровое
лицо за веточку и задумался.
Я посмотрел на Оленьку. Та конфузливо, спрятав
от нас свое
лицо, приводила в порядок свои потревоженные книги. Ей, по-видимому, стыдно было за своего сумасшедшего отца.
Много не распространяясь, скажу только, что я несказанно обрадовался и в то же время чуть не сгорел со стыда, когда при повороте
от графской усадьбы увидел на берегу старое, изможденное честным трудом и болезнями, святое
лицо старика Михея…
— Merci за одолжение! Я вас не просил об этой милостивой подачке, и, насколько могу судить теперь по выражению вашего
лица, вы говорите сейчас неправду, говорите зря, не вдумываясь в ваши слова… И потом то обстоятельство, что я славный малый, не помешало вам, однако, в одно из последних ваших посещений сделать Наденьке в беседке предложение,
от которого не поздоровилось бы славному малому, если бы он на ней женился!
Позади меня стоят дети Урбенина
от первого брака — гимназист Гриша и белокурая девочка Саша. Они глядят на красный затылок и оттопыренные уши отца, и
лица их изображают вопросительные знаки. Им непонятно, на что их отцу сдалась тетя Оля и зачем он берет ее к себе в дом. Саша только удивлена, четырнадцатилетний же Гриша нахмурен и глядит исподлобья. Наверное, он ответил бы отказом, если бы отец попросил у него позволения жениться…
Бедняжка! Навстречу кортежу, по аллее бежал ее сумасшедший отец, лесничий Скворцов. Размахивая руками, спотыкаясь и безумно поводя глазами, он представлял из себя достаточно непривлекательную картину. Всё бы это еще, пожалуй, было прилично, если бы он не был в своем ситцевом халате и в туфлях-шлепанцах, ветхость которых плохо вязалась с роскошью венчального наряда его дочери.
Лицо его было заспано, волоса развевались
от ветра, ночная сорочка была расстегнута.
Я поглядел на ее пылавшее счастьем
лицо, на глаза, полные счастливой, удовлетворенной любви, и сердце мое сжалось
от страха за будущее этого хорошенького, счастливого существа: любовь ее ко мне была только лишним толчком в пропасть…
После обеда, гуляя в саду, я встретился с «утопленницей». Увидев меня, она страшно покраснела и — странная женщина — засмеялась
от счастья. Стыд на ее
лице смешался с радостью, горе с счастьем. Поглядев на меня искоса, она разбежалась и, не говоря ни слова, повисла мне на шею.
— Сергей Петрович! — проговорил «щур» плачущим голосом, протягивая в потемках к моему
лицу мокрую
от дождя руку. — Честный человек! Друг мой!
После трехминутного столбняка Урбенин, как бы очнувшись
от сна, сел на траву по-турецки и простонал. Собаки, чуявшие что-то необычайное, окружили его и подняли лай… Обведя компанию мутными глазами, Урбенин закрыл обеими руками
лицо, и наступил новый столбняк…
Бедняга неподвижно сидел и, подперев кулаками голову, не отрывал глаз
от кровати… Руки и
лицо его всё еще были в крови… О мытье было забыто…
В лесу во время прогулки вы потерпели нападение
от неизвестного нам
лица.
Тина, увидав во мне официальное
лицо, совсем забыла наши прежние отношения и, говоря со мной, дрожала и млела
от страха, как высеченная девочка.
Тут, вероятно, она вскрикнула тем криком, который слышала компания, — вскрикнула
от боли и, вероятно, прочитав на
лице и в движениях убийцы его намерение.
Я вел войну, и читатель вправе ожидать
от меня описания средств, которые дали мне победу, и он, наверное, ждет следовательских тонкостей, которыми так блещут романы Габорио и нашего Шкляревского; и я готов оправдать ожидания читателя, но… одно из главных действующих
лиц оставляет поле битвы, не дождавшись конца сражения, — его не делают участником победы; всё, что было им сделано ранее, пропадает даром, — и оно идет в толпу зрителей.
Неточные совпадения
Но вот багряною рукою // Заря
от утренних долин // Выводит с солнцем за собою // Веселый праздник именин. // С утра дом Лариной гостями // Весь полон; целыми семьями // Соседи съехались в возках, // В кибитках, в бричках и в санях. // В передней толкотня, тревога; // В гостиной встреча новых
лиц, // Лай мосек, чмоканье девиц, // Шум, хохот, давка у порога, // Поклоны, шарканье гостей, // Кормилиц крик и плач детей.
Вперед, вперед, моя исторья! //
Лицо нас новое зовет. // В пяти верстах
от Красногорья, // Деревни Ленского, живет // И здравствует еще доныне // В философической пустыне // Зарецкий, некогда буян, // Картежной шайки атаман, // Глава повес, трибун трактирный, // Теперь же добрый и простой // Отец семейства холостой, // Надежный друг, помещик мирный // И даже честный человек: // Так исправляется наш век!
Но напрасно боялся он:
лицо Собакевича не шевельнулось, а Манилов, обвороженный фразою,
от удовольствия только потряхивал одобрительно головою, погрузясь в такое положение, в каком находится любитель музыки, когда певица перещеголяла самую скрыпку и пискнула такую тонкую ноту, какая невмочь и птичьему горлу.
— Приятное столкновенье, — сказал голос того же самого, который окружил его поясницу. Это был Вишнепокромов. — Готовился было пройти лавку без вниманья, вдруг вижу знакомое
лицо — как отказаться
от приятного удовольствия! Нечего сказать, сукна в этом году несравненно лучше. Ведь это стыд, срам! Я никак не мог было отыскать… Я готов тридцать рублей, сорок рублей… возьми пятьдесят даже, но дай хорошего. По мне, или иметь вещь, которая бы, точно, была уже отличнейшая, или уж лучше вовсе не иметь. Не так ли?
Последние слова он уже сказал, обратившись к висевшим на стене портретам Багратиона и Колокотрони, [Колокотрони — участник национально-освободительного движения в Греции в 20-х г. XIX в.] как обыкновенно случается с разговаривающими, когда один из них вдруг, неизвестно почему, обратится не к тому
лицу, к которому относятся слова, а к какому-нибудь нечаянно пришедшему третьему, даже вовсе незнакомому,
от которого знает, что не услышит ни ответа, ни мнения, ни подтверждения, но на которого, однако ж, так устремит взгляд, как будто призывает его в посредники; и несколько смешавшийся в первую минуту незнакомец не знает, отвечать ли ему на то дело, о котором ничего не слышал, или так постоять, соблюдши надлежащее приличие, и потом уже уйти прочь.