Неточные совпадения
У старика всегда была склонность к семейной жизни, и он любил свое семейство больше всего на свете, особенно старшего сына-сыщика и невестку. Аксинья, едва вышла за глухого, как обнаружила необыкновенную деловитость и уже знала, кому можно отпустить
в долг, кому нельзя, держала при
себе ключи,
не доверяя их даже мужу, щелкала на счетах, заглядывала лошадям
в зубы, как мужик, и всё смеялась или покрикивала; и, что бы она ни делала, ни говорила, старик только умилялся и бормотал...
— Варварушка, ежели тебе, матушка, — сказал он ласково, — понадобится что
в лавке, то ты бери. Бери
себе на здоровье,
не сомневайся.
Как-то перед масленицей пошел сильный дождь с крупой; старик и Варвара подошли к окну, чтобы посмотреть, а глядь — Анисим едет
в санях со станции. Его совсем
не ждали. Он вошел
в комнату беспокойный и чем-то встревоженный и таким оставался потом всё время; и держал
себя как-то развязно.
Не спешил уезжать, и похоже было, как будто его уволили со службы. Варвара была рада его приезду; она поглядывала на него как-то лукаво, вздыхала и покачивала головой.
О красоте Липы уже говорили
в Торгуеве, и только смущала всех ее ужасная бедность; рассуждали так, что какой-нибудь пожилой или вдовец женится,
не глядя на бедность, или возьмет ее к
себе «так», а при ней и мать сыта будет.
Уезжая, он
не торопился и держал
себя вообще
не так, как
в прошлые свои приезды, — был как-то особенно развязен и говорил
не то, что нужно.
— Я, Илья Макарыч, до варенья очень охотница, — говорила Липа. — Сяду
себе в уголочке и всё чай пью с вареньем. Или с Варварой Николавной вместе пьем, а оне что-нибудь рассказывают чувствительное. У них варенья много — четыре банки. «Кушай, говорят, Липа,
не сомневайся».
Она
не спала и тяжко вздыхала, разметавшись от жары, сбросив с
себя почти всё — и при волшебном свете луны какое это было красивое, какое гордое животное! Прошло немного времени и послышались опять шаги:
в дверях показался старик, весь белый.
—
Не желаю я больше служить! — продолжала она. — Замучилась! Как работа, как
в лавке сидеть день-деньской, по ночам шмыгать за водкой — так это мне, а как землю дарить — так это каторжанке с ее чертенком! Она тут хозяйка, барыня, а я у ней прислуга! Всё отдайте ей, арестантке, пусть подавится, я уйду домой! Найдите
себе другую дуру, ироды окаянные!
Старик ни разу
в жизни
не бранил и
не наказывал детей и
не допускал даже мысли, чтобы кто-нибудь из семейства мог говорить ему грубые слова или держать
себя непочтительно; и теперь он очень испугался, побежал
в дом и спрятался там за шкафом. А Варвара так оторопела, что
не могла подняться с места, а только отмахивалась обеими руками, точно оборонялась от пчелы.
Старик Цыбукин уже
не вмешивается
в дела. Он
не держит при
себе денег, потому что никак
не может отличить настоящих от фальшивых, но молчит, никому
не говорит об этой своей слабости. Он стал как-то забывчив, и если
не дать ему поесть, то сам он
не спросит; уже привыкли обедать без него, и Варвара часто говорит...
— Собственный дом или чужой, всё равно, лишь бы тепло было да бабы
не ругались… — сказал Костыль и засмеялся. — Когда
в молодых летах был, я очень свою Настасью жалел. Бабочка была тихая. И, бывало, все: «Купи, Макарыч, дом! Купи, Макарыч, дом! Купи, Макарыч, лошадь!» Умирала, а всё говорила: «Купи, Макарыч,
себе дрожки-бегунцы, чтоб пеши
не ходить». А я только пряники ей покупал, больше ничего.
Она принимала гостей, ходила между ними, потчевала, но Райский видел, что она, после визита к Вере, была уже
не в себе. Она почти не владела собой, отказывалась от многих блюд, не обернулась, когда Петрушка уронил и разбил тарелки; останавливалась среди разговора на полуслове, пораженная задумчивостью.
Неточные совпадения
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их
в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; //
В нем сердце грустное
не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред
собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух,
в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
Минуты две они молчали, // Но к ней Онегин подошел // И молвил: «Вы ко мне писали, //
Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она
в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я
не хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; // Примите исповедь мою: //
Себя на суд вам отдаю.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их
себе представить // С «Благонамеренным»
в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; //
Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, //
Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И
в их устах язык чужой //
Не обратился ли
в родной?
И поделом:
в разборе строгом, // На тайный суд
себя призвав, // Он обвинял
себя во многом: // Во-первых, он уж был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится;
в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать
себя //
Не мячиком предрассуждений, //
Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с честью и с умом.
Быть может, он для блага мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон //
В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла с
собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней
не домчится гимн времен, // Благословение племен.