Части человеческого тела, как и всякого живого организма, постоянно возрождающегося под влиянием своего единства, находятся между собой в теснейшей связи, так что
форма одного члена зависит от форм всех остальных и, в свою очередь, они зависят от нее.
Неточные совпадения
В сущности эти два определения совершенно различны, как существенно различными найдены были нами и два определения прекрасного, представляемые господствующею системою; в самом деле, перевес идеи над
формою производит не собственно понятие возвышенного, а понятие «туманного, неопределенного» и понятие «безобразного» (das Hässliche) [как это прекрасно развивается у
одного из новейших эстетиков, Фишера, в трактате о возвышенном и во введении к трактату о комическом]; между тем как формула «возвышенное есть то, что пробуждает в нас (или, [выражаясь терминами гегелевской школы], — что проявляет в себе) идею бесконечного» остается определением собственно возвышенного.
(Мы будем говорить только о прекрасном потому, что было бы утомительно повторять три раза
одно и то же: все, что говорится в господствующей ныне эстетике о прекрасном, совершенно прилагается в ней к его видоизменениям; точно так же наша критика господствующих понятий о различных
формах прекрасного и наши собственные понятия об отношении прекрасного в искусстве к прекрасному в действительности вполне прилагаются и ко всем остальным элементам, входящим в содержание искусства, а в числе их к возвышенному и комическому.)
Мы твердо убеждены, что ни
один из художников, бравших ее моделью, не мог перенести в свое произведение всех ее
форм в том виде, в каком находил, потому что Виттория была отдельная красавица, а индивидуум не может быть абсолютным; этим дело решается, более мы не хотим и говорить о вопросе, который предлагает Румор.
Но пусть критика указывает нам все эти недостатки — с тем вместе она прибавляет, что
форма у этих поэтов доведена до высокого совершенства, и нашему эстетическому чувству довольно этой
одной капли хорошего, чтобы удовлетворяться и наслаждаться.
Архитектура —
одна из практических деятельностей человека, которые все не чужды стремления к красивости
формы, и отличается в этом отношении от мебельного мастерства не существенным характером, а только размером своих произведений.
Уже из этого
одного видим, что пение, произведение чувства, и искусство, заботящееся о
форме, — два совершенно различные предмета.
Содержание, достойное внимания мыслящего человека,
одно только в состоянии избавить искусство от упрека, будто бы оно — пустая забава, чем оно и действительно бывает чрезвычайно часто; художественная
форма не спасет от презрения или сострадательной улыбки произведение искусства, если оно важностью своей идеи не в состоянии дать ответа на вопрос: «да стоило ли трудиться над подобными пустяками?» Бесполезное не имеет права на уважение.
Смешение красоты
формы, как необходимого качества художественного произведения, и прекрасного, как
одного из многих объектов искусства, было
одною из причин печальных злоупотреблений в искусстве.
Как бы сильна ни была память, она не в состоянии удержать всех подробностей, особенно тех, которые неважны для сущности дела; но многие из них нужны для художественной полноты рассказа и должны быть заимствованы из других сцен, оставшихся в памяти поэта (напр., ведение разговора, описание местности и т. д.); правда, что дополнение события этими подробностями еще не изменяет его, и различие художественного рассказа от передаваемого в нем события ограничивается пока
одною формою.
Его все-таки что-нибудь да волновало: досада, смех, иногда пробивалось умиление. Но как скоро спор кончался, интерес падал, Райскому являлись только простые
формы одной и той же, неведомо куда и зачем текущей жизни.
Неточные совпадения
В
одном месте пожар уже в полном разгаре; все строение обнял огонь, и с каждой минутой размеры его уменьшаются, и силуэт принимает какие-то узорчатые
формы, которые вытачивает и выгрызает страшная стихия.
Содержание было то самое, как он ожидал, но
форма была неожиданная и особенно неприятная ему. «Ани очень больна, доктор говорит, что может быть воспаление. Я
одна теряю голову. Княжна Варвара не помощница, а помеха. Я ждала тебя третьего дня, вчера и теперь посылаю узнать, где ты и что ты? Я сама хотела ехать, но раздумала, зная, что это будет тебе неприятно. Дай ответ какой-нибудь, чтоб я знала, что делать».
Как ни старался Левин преодолеть себя, он был мрачен и молчалив. Ему нужно было сделать
один вопрос Степану Аркадьичу, но он не мог решиться и не находил ни
формы, ни времени, как и когда его сделать. Степан Аркадьич уже сошел к себе вниз, разделся, опять умылся, облекся в гофрированную ночную рубашку и лег, а Левин все медлил у него в комнате, говоря о разных пустяках и не будучи в силах спросить, что хотел.
Он хотел поговорить с ним, утешить его; но, вспомнив, что он в
одной рубашке, раздумал и опять сел к форточке, чтобы купаться в холодном воздухе и глядеть на этот чудной
формы, молчаливый, но полный для него значения крест и на возносящуюся желтояркую звезду.
Все у них скоро приняло живой определенный вид, облеклось в ясные и очевидные
формы, объяснилось, очистилось,
одним словом, вышла оконченная картинка.