Неточные совпадения
Я хватаюсь за слово «знаю» и
говорю: ты этого не знаешь, потому что этого тебе еще не сказано, а ты знаешь только
то, что тебе скажут; сам ты ничего не знаешь, не знаешь даже
того, что
тем, как я начал повесть, я оскорбил, унизил тебя.
Когда я
говорю, что у меня нет ни тени художественного таланта и что моя повесть очень слаба по исполнению, ты не вздумай заключить, будто я объясняю тебе, что я хуже
тех твоих повествователей, которых ты считаешь великими, а мой роман хуже их сочинений.
Так
говорила надпись; но Иван Захарыч Сторешников умер еще в 1837 году, и с
той поры хозяин дома был сын его, Михаил Иванович, — так
говорили документы.
Утром Марья Алексевна подошла к шкапчику и дольше обыкновенного стояла у него, и все
говорила: «слава богу, счастливо было, слава богу!», даже подозвала к шкапчику Матрену и сказала: «на здоровье, Матренушка, ведь и ты много потрудилась», и после не
то чтобы драться да ругаться, как бывало в другие времена после шкапчика, а легла спать, поцеловавши Верочку.
Только и сказала Марья Алексевна, больше не бранила дочь, а это какая же брань? Марья Алексевна только вот уж так и
говорила с Верочкою, а браниться на нее давно перестала, и бить ни разу не била с
той поры, как прошел слух про начальника отделения.
А ты у меня ломайся, ломайся, мерзавка — я
те поломаю!» — Но стой, стой, — что-то
говорит зятек ее скверной девчонке, сажая мерзкую гордячку в карету?
Я бы ничего не имела возразить, если бы вы покинули Адель для этой грузинки, в ложе которой были с ними обоими; но променять француженку на русскую… воображаю! бесцветные глаза, бесцветные жиденькие волосы, бессмысленное, бесцветное лицо… виновата, не бесцветное, а, как вы
говорите, кровь со сливками,
то есть кушанье, которое могут брать в рот только ваши эскимосы!
— Это удивительно! но она великолепна! Почему она не поступит на сцену? Впрочем, господа, я
говорю только о
том, что я видела. Остается вопрос, очень важный: ее нога? Ваш великий поэт Карасен,
говорили мне, сказал, что в целой России нет пяти пар маленьких и стройных ног.
— Ну, Вера, хорошо. Глаза не заплаканы. Видно, поняла, что мать
говорит правду, а
то все на дыбы подымалась, — Верочка сделала нетерпеливое движение, — ну, хорошо, не стану
говорить, не расстраивайся. А я вчера так и заснула у тебя в комнате, может, наговорила чего лишнего. Я вчера не в своем виде была. Ты не верь
тому, что я с пьяных-то глаз наговорила, — слышишь? не верь.
Не слушай
того, что я тебе
говорила, дитя мое: я развращала тебя — вот мученье!
Но историки и психологи
говорят, что в каждом частном факте общая причина «индивидуализируется» (по их выражению) местными, временными, племенными и личными элементами, и будто бы они-то, особенные-то элементы, и важны, —
то есть, что все ложки хотя и ложки, но каждый хлебает суп или щи
тою ложкою, которая у него, именно вот у него в руке, и что именно вот эту-то ложку надобно рассматривать.
Часа два продолжалась сцена. Марья Алексевна бесилась, двадцать раз начинала кричать и сжимала кулаки, но Верочка
говорила: «не вставайте, или я уйду». Бились, бились, ничего не могли сделать. Покончилось
тем, что вошла Матрена и спросила, подавать ли обед — пирог уже перестоялся.
Они должны были в
том году кончить курс и объявили, что будут держать (или, как говорится в Академии: сдавать) экзамен прямо на степень доктора медицины; теперь они оба работали для докторских диссертаций и уничтожали громадное количество лягушек; оба они выбрали своею специальностью нервную систему и, собственно
говоря, работали вместе; но для диссертационной формы работа была разделена: один вписывал в материалы для своей диссертации факты, замечаемые обоими по одному вопросу, другой по другому.
«Однако же — однако же», — думает Верочка, — что такое «однако же»? — Наконец нашла, что такое это «однако же» — «однако же он держит себя так, как держал бы Серж, который тогда приезжал с доброю Жюли. Какой же он дикарь? Но почему же он так странно
говорит о девушках, о
том, что красавиц любят глупые и — и — что такое «и» — нашла что такое «и» — и почему же он не хотел ничего слушать обо мне, сказал, что это не любопытно?
— Вы не можете видеть женщину без
того, чтобы не прийти в дурное расположение духа? Однако вы не мастер
говорить комплименты.
«Как это странно, — думает Верочка: — ведь я сама все это передумала, перечувствовала, что он
говорит и о бедных, и о женщинах, и о
том, как надобно любить, — откуда я это взяла?
А
того они не
говорят, что я думала.
Если бы они это
говорили, я бы знала, что умные и добрые люди так думают; а
то ведь мне все казалось, что это только я так думаю, потому что я глупенькая девочка, что кроме меня, глупенькой, никто так не думает, никто этого в самом деле не ждет.
— Да что об этом
говорить, довольно
того, что очень много.
А факт был
тот, что Верочка, слушавшая Лопухова сначала улыбаясь, потом серьезно, думала, что он
говорит не с Марьей Алексевною, а с нею, и не шутя, а правду, а Марья Алексевна, с самого начала слушавшая Лопухова серьезно, обратилась к Верочке и сказала: «друг мой, Верочка, что ты все такой букой сидишь?
Третий результат слов Марьи Алексевны был, разумеется,
тот, что Верочка и Дмитрий Сергеич стали, с ее разрешения и поощрения, проводить вместе довольно много времени. Кончив урок часов в восемь, Лопухов оставался у Розальских еще часа два — три: игрывал в карты с матерью семейства, отцом семейства и женихом;
говорил с ними; играл на фортепьяно, а Верочка пела, или Верочка играла, а он слушал; иногда и разговаривал с Верочкою, и Марья Алексевна не мешала, не косилась, хотя, конечно, не оставляла без надзора.
— Они
говорят правду.
То, что называют возвышенными чувствами, идеальными стремлениями, — все это в общем ходе жизни совершенно ничтожно перед стремлением каждого к своей пользе, и в корне само состоит из
того же стремления к пользе.
И что значит ученый человек: ведь вот я
то же самое стану
говорить ей — не слушает, обижается: не могу на нее потрафить, потому что не умею по — ученому
говорить.
Но он действительно держал себя так, как, по мнению Марьи Алексевны, мог держать себя только человек в ее собственном роде; ведь он молодой, бойкий человек, не запускал глаз за корсет очень хорошенькой девушки, не таскался за нею по следам, играл с Марьею Алексевною в карты без отговорок, не отзывался, что «лучше я посижу с Верою Павловною», рассуждал о вещах в духе, который казался Марье Алексевне ее собственным духом; подобно ей, он
говорил, что все на свете делается для выгоды, что, когда плут плутует, нечего тут приходить в азарт и вопиять о принципах чести, которые следовало бы соблюдать этому плуту, что и сам плут вовсе не напрасно плут, а таким ему и надобно быть по его обстоятельствам, что не быть ему плутом, — не
говоря уж о
том, что это невозможно, — было бы нелепо, просто сказать глупо с его стороны.
Но до этого он не договаривался с Марьею Алексевною, и даже не по осторожности, хотя был осторожен, а просто по
тому же внушению здравого смысла и приличия, по которому не
говорил с нею на латинском языке и не утруждал ее слуха очень интересными для него самого рассуждениями о новейших успехах медицины: он имел настолько рассудка и деликатности, чтобы не мучить человека декламациями, непонятными для этого человека.
Разумеется, главным содержанием разговоров Верочки с Лопуховым было не
то, какой образ мыслей надобно считать справедливым, но вообще они
говорили между собою довольно мало, и длинные разговоры у них, бывавшие редко, шли только о предметах посторонних, вроде образа мыслей и
тому подобных сюжетов.
А этот главный предмет, занимавший так мало места в их не слишком частых длинных разговорах, и даже в коротких разговорах занимавший тоже лишь незаметное место, этот предмет был не их чувство друг к другу, — нет, о чувстве они не
говорили ни слова после первых неопределенных слов в первом их разговоре на праздничном вечере: им некогда было об этом толковать; в две — три минуты, которые выбирались на обмен мыслями без боязни подслушивания, едва успевали они переговорить о другом предмете, который не оставлял им ни времени, ни охоты для объяснений в чувствах, — это были хлопоты и раздумья о
том, когда и как удастся Верочке избавиться от ее страшного положения.
Когда пьеса кончилась и они стали
говорить о
том, какую выбрать теперь другую, Верочка уже сказала: «А это мне казалось самое лучшее.
Племянник, вместо
того чтобы приезжать, приходил, всматривался в людей и, разумеется, большею частию оставался недоволен обстановкою: в одном семействе слишком надменны; в другом — мать семейства хороша, отец дурак, в третьем наоборот, и т. д., в иных и можно бы жить, да условия невозможные для Верочки; или надобно
говорить по — английски, — она не
говорит; или хотят иметь собственно не гувернантку, а няньку, или люди всем хороши, кроме
того, что сами бедны, и в квартире нет помещения для гувернантки, кроме детской, с двумя большими детьми, двумя малютками, нянькою и кормилицею.
Положим, и
то хорошо, о чем вы
говорили.
Лопухов и не подумал сказать: «а я, брат, очень ею заинтересовался», или, если не хотел
говорить этого,
то и не подумал заметить в предотвращение такой догадки: «ты не подумай, Александр, что я влюбился».
— Ах, боже мой! И все замечания, вместо
того чтобы
говорить дело. Я не знаю, что я с вами сделала бы — я вас на колени поставлю: здесь нельзя, — велю вам стать на колени на вашей квартире, когда вы вернетесь домой, и чтобы ваш Кирсанов смотрел и прислал мне записку, что вы стояли на коленях, — слышите, что я с вами сделаю?
— Она согласна; она уполномочила меня согласиться за нее. Но теперь, когда мы решили, я должен сказать вам
то, о чем напрасно было бы
говорить прежде, чем сошлись мы. Эта девушка мне не родственница. Она дочь чиновника, у которого я даю уроки. Кроме меня, она не имела человека, которому могла бы поручить хлопоты. Но я совершенно посторонний человек ей.
— Скажите сейчас, ведь ждать невыносимо. Вы
говорите: придумать что-нибудь новое — значит
то, что мы прежде придумали, вовсе не годится? Мне нельзя быть гувернанткою? Бедная я, несчастная я!
— Все основано на деньгах,
говорите вы, Дмитрий Сергеич; у кого деньги, у
того власть и право,
говорят ваши книги; значит, пока женщина живет на счет мужчины, она в зависимости от него, — так — с, Дмитрий Сергеич?
— Так, так, Верочка. Всякий пусть охраняет свою независимость всеми силами, от всякого, как бы ни любил его, как бы ни верил ему. Удастся тебе
то, что ты
говоришь, или нет, не знаю, но это почти все равно: кто решился на это,
тот уже почти оградил себя: он уже чувствует, что может обойтись сам собою, отказаться от чужой опоры, если нужно, и этого чувства уже почти довольно. А ведь какие мы смешные люди, Верочка! ты
говоришь: «не хочу жить на твой счет», а я тебя хвалю за это. Кто же так
говорит, Верочка?
— Ах, мой милый, скажи: что это значит эта «женственность»? Я понимаю, что женщина
говорит контральтом, мужчина — баритоном, так что ж из этого? стоит ли толковать из — за
того, чтоб мы
говорили контральтом? Стоит ли упрашивать нас об этом? зачем же все так толкуют нам, чтобы мы оставались женственны? Ведь это глупость, мой милый?
— Так я, мой милый, уж и не буду заботиться о женственности; извольте, Дмитрий Сергеич, я буду
говорить вам совершенно мужские мысли о
том, как мы будем жить. Мы будем друзьями. Только я хочу быть первым твоим другом. Ах, я еще тебе не
говорила, как я ненавижу этого твоего милого Кирсанова!
— Да, милая Верочка, шутки шутками, а ведь в самом деле лучше всего жить, как ты
говоришь. Только откуда ты набралась таких мыслей? Я-то их знаю, да я помню, откуда я их вычитал. А ведь до ваших рук эти книги не доходят. В
тех, которые я тебе давал, таких частностей не было. Слышать? — не от кого было. Ведь едва ли не первого меня ты встретила из порядочных людей.
— А я когда тебя полюбил? в
тот же день, это уж я
говорил, только когда?
Ни у кого не следует целовать руки, это правда, но ведь я не об этом
говорила, не вообще, а только о
том, что не надобно мужчинам целовать рук у женщин.
Так они
поговорили, — странноватый разговор для первого разговора между женихом и невестой, — и пожали друг другу руки, и пошел себе Лопухов домой, и Верочка Заперла за ним дверь сама, потому что Матрена засиделась в полпивной, надеясь на
то, что ее золото еще долго прохрапит. И действительно, ее золото еще долго храпело.
— А
то, Марья Алексевна, теперь же и с вами буду
говорить; только ведь о деле надобно
говорить спокойно.
— А если Павлу Константинычу было бы тоже не угодно
говорить хладнокровно, так и я уйду, пожалуй, — мне все равно. Только зачем же вы, Павел Константиныч, позволяете называть себя такими именами? Марья Алексевна дел не знает, она, верно, думает, что с нами можно бог знает что сделать, а вы чиновник, вы деловой порядок должны знать. Вы скажите ей, что теперь она с Верочкой ничего не сделает, а со мной и
того меньше.
Лопухов возвратился с Павлом Константинычем, сели; Лопухов попросил ее слушать, пока он доскажет
то, что начнет, а ее речь будет впереди, и начал
говорить, сильно возвышая голос, когда она пробовала перебивать его, и благополучно довел до конца свою речь, которая состояла в
том, что развенчать их нельзя, потому дело со (Сторешниковым — дело пропащее, как вы сами знаете, стало быть, и утруждать себя вам будет напрасно, а впрочем, как хотите: коли лишние деньги есть,
то даже советую попробовать; да что, и огорчаться-то не из чего, потому что ведь Верочка никогда не хотела идти за Сторешникова, стало быть, это дело всегда было несбыточное, как вы и сами видели, Марья Алексевна, а девушку, во всяком случае, надобно отдавать замуж, а это дело вообще убыточное для родителей: надобно приданое, да и свадьба, сама по себе, много денег стоит, а главное, приданое; стало быть, еще надобно вам, Марья Алексевна и Павел Константиныч, благодарить дочь, что она вышла замуж без всяких убытков для вас!
Когда он кончил,
то Марья Алексевна видела, что с таким разбойником нечего
говорить, и потому прямо стала
говорить о чувствах, что она была огорчена, собственно,
тем, что Верочка вышла замуж, не испросивши согласия родительского, потому что это для материнского сердца очень больно; ну, а когда дело пошло о материнских чувствах и огорчениях,
то, натурально, разговор стал представлять для обеих сторон более только
тот интерес, что, дескать, нельзя же не
говорить и об этом, так приличие требует; удовлетворили приличию,
поговорили, — Марья Алексевна, что она, как любящая мать, была огорчена, — Лопухов, что она, как любящая мать, может и не огорчаться; когда же исполнили меру приличия надлежащею длиною рассуждений о чувствах, перешли к другому пункту, требуемому приличием, что мы всегда желали своей дочери счастья, — с одной стороны, а с другой стороны отвечалось, что это, конечно, вещь несомненная; когда разговор был доведен до приличной длины и по этому пункту, стали прощаться, тоже с объяснениями такой длины, какая требуется благородным приличием, и результатом всего оказалось, что Лопухов, понимая расстройство материнского сердца, не просит Марью Алексевну теперь же дать дочери позволения видеться с нею, потому что теперь это, быть может, было бы еще тяжело для материнского сердца, а что вот Марья Алексевна будет слышать, что Верочка живет счастливо, в чем, конечно, всегда и состояло единственное желание Марьи Алексевны, и тогда материнское сердце ее совершенно успокоится, стало быть, тогда она будет в состоянии видеться с дочерью, не огорчаясь.
— И он ничего. Да ты не
тому дивись, что ушла, а ты
тому дивись: оделась, пошла; он
говорит: погоди; оделся, тогда
говорит: войди. Ты про это
говори: какое это заведенье?
— Засмеялась: живем,
говорит. Так отчего же у вас заведенье такое, что вы неодетая не видите его, точно вы с ним не живете? — Да это,
говорит, для
того, что зачем же растрепанной показываться? а секты тут никакой нет. — Так что же такое?
говорю. — А для
того,
говорит, что так-то любви больше, и размолвок нет.
Начались расспросы о
том, как она вышла замуж. Жюли была в восторге, обнимала ее, целовала, плакала. Когда пароксизм прошел, Вера Павловна стала
говорить о цели своего визита.