Неточные совпадения
Однажды, — Вера Павловна была еще тогда маленькая; при взрослой дочери Марья Алексевна не стала бы делать этого, а тогда
почему было не сделать? ребенок ведь не понимает! и точно, сама Верочка не поняла бы, да, спасибо, кухарка растолковала очень вразумительно; да и кухарка не стала бы толковать, потому что дитяти этого знать не следует, но
так уже случилось, что душа не стерпела после одной из сильных потасовок от Марьи Алексевны за гульбу с любовником (впрочем, глаз у Матрены был всегда подбитый, не от Марьи Алексевны, а от любовника, — а это и хорошо, потому что кухарка с подбитым глазом дешевле!).
«Однако же — однако же», — думает Верочка, — что
такое «однако же»? — Наконец нашла, что
такое это «однако же» — «однако же он держит себя
так, как держал бы Серж, который тогда приезжал с доброю Жюли. Какой же он дикарь? Но
почему же он
так странно говорит о девушках, о том, что красавиц любят глупые и — и — что
такое «и» — нашла что
такое «и» — и
почему же он не хотел ничего слушать обо мне, сказал, что это не любопытно?
— Не правда ли, хорошо? — сказал Михаил Иваныч учителю уже простым голосом и без снимания мерки; ведь не нужно быть в дурных отношениях с
такими людьми, которые допрашивают ординарцев, —
почему ж не заговорить без претензий с учителем, чтобы он не сердился?
—
Почему же? разве это
так трудно, танцовать?
Теперь, Верочка, эти мысли уж ясно видны в жизни, и написаны другие книги, другими людьми, которые находят, что эти мысли хороши, но удивительного нет в них ничего, и теперь, Верочка, эти мысли носятся в воздухе, как аромат в полях, когда приходит пора цветов; они повсюду проникают, ты их слышала даже от твоей пьяной матери, говорившей тебе, что надобно жить и
почему надобно жить обманом и обиранием; она хотела говорить против твоих мыслей, а сама развивала твои же мысли; ты их слышала от наглой, испорченной француженки, которая таскает за собою своего любовника, будто горничную, делает из него все, что хочет, и все-таки, лишь опомнится, находит, что она не имеет своей воли, должна угождать, принуждать себя, что это очень тяжело, — уж ей ли, кажется, не жить с ее Сергеем, и добрым, и деликатным, и мягким, — а она говорит все-таки: «и даже мне,
такой дурной,
такие отношения дурны».
— Кутнем ныне, Марья Алексевна. Хочу пропить ссору с родными.
Почему не кутнуть, Марья Алексевна? Дело с невестой на лад идет. Тогда не
так заживем, — весело заживем, — правда, Марья Алексевна?
— А если
так,
почему ж тебе и не перестать с ним видеться вовсе?
— Ах, мой милый, ты сам знаешь,
почему — зачем же у меня спрашиваешь? Не спрашивай
так, мой миленький.
— Вы интересуетесь знать, Алексей Петрович,
почему из одной грязи родится пшеница
такая белая, чистая и нежная, а из другой грязи не родится?
А Вера Павловна чувствовала едва ли не самую приятную из всех своих радостей от мастерской, когда объясняла кому-нибудь, что весь этот порядок устроен и держится самими девушками; этими объяснениями она старалась убедить саму себя в том, что ей хотелось думать: что мастерская могла бы идти без нее, что могут явиться совершенно самостоятельно другие
такие же мастерские и даже
почему же нет? вот было бы хорошо! — это было бы лучше всего! — даже без всякого руководства со стороны кого-нибудь не из разряда швей, а исключительно мыслью и уменьем самих швей: это была самая любимая мечта Веры Павловны.
— Александр Матвеич,
почему вы совершенно забыли меня, именно меня? С Дмитрием вы все-таки хороши, он бывает у вас довольно часто; но вы у нас перед его болезнью не были, кажется, с полгода; да и давно
так. А помните, вначале ведь мы с вами были дружны.
— Нет, Вера Павловна, у меня другое чувство. Я вам хочу сказать, какой он добрый; мне хочется, чтобы кто-нибудь знал, как я ему обязана, а кому сказать кроме вас? Мне это будет облегчение. Какую жизнь я вела, об этом, разумеется, нечего говорить, — она у всех
таких бедных одинакая. Я хочу сказать только о том, как я с ним познакомилась. Об нем
так приятно говорить мне; и ведь я переезжаю к нему жить, — надобно же вам знать,
почему я бросаю мастерскую.
«Миленький только смотрел и смеялся.
Почему ж бы ему не пошалить с нами? Ведь это было бы еще веселее. Разве это было неловко или разве он этого не сумел бы — принять участие в нашей игре? Нет, нисколько не неловко, и он сумел бы. Но у него
такой характер. Он только не мешает, но одобряет, радуется, — и только».
«И
почему ему скучно отдавать мне много времени? Ведь я знаю, что это ему стоит усилия. Неужели оттого, что он серьезный и ученый человек? Но ведь Кирсанов., нет, нет, он добрый, добрый, он все для меня сделал, все готов с радостью для меня сделать! Кто может
так любить меня, как он? И я его люблю, и я готова на все для него…»
То, что «миленький» все-таки едет, это, конечно, не возбуждает вопроса: ведь он повсюду провожает жену с той поры, как она раз его попросила: «отдавай мне больше времени», с той поры никогда не забыл этого, стало быть, ничего, что он едет, это значит все только одно и то же, что он добрый и что его надобно любить, все
так, но ведь Кирсанов не знает этой причины,
почему ж он не поддержал мнения Веры Павловны?
Все накоплялись мелкие, почти забывающиеся впечатления слов и поступков Кирсанова, на которые никто другой не обратил бы внимания, которые ею самою почти не были видимы, а только предполагались, подозревались; медленно росла занимательность вопроса:
почему он почти три года избегал ее? медленно укреплялась мысль:
такой человек не мог удалиться из — за мелочного самолюбия, которого в нем решительно нет; и за всем этим, не известно к чему думающимся, еще смутнее и медленнее поднималась из немой глубины жизни в сознание мысль:
почему ж я о нем думаю? что он
такое для меня?
И вот, однажды после обеда, Вера Павловна сидела в своей комнате, шила и думала, и думала очень спокойно, и думала вовсе не о том, а
так, об разной разности и по хозяйству, и по мастерской, и по своим урокам, и постепенно, постепенно мысли склонялись к тому, о чем, неизвестно
почему, все чаще и чаще ей думалось; явились воспоминания, вопросы мелкие, немногие, росли, умножались, и вот они тысячами роятся в ее мыслях, и все растут, растут, и все сливаются в один вопрос, форма которого все проясняется: что ж это
такое со мною? о чем я думаю, что я чувствую?
— Безостановочно продолжает муж после вопроса «слушаешь ли», — да, очень приятные для меня перемены, — и он довольно подробно рассказывает; да ведь она три четверти этого знает, нет, и все знает, но все равно: пусть он рассказывает, какой он добрый! и он все рассказывает: что уроки ему давно надоели, и
почему в каком семействе или с какими учениками надоели, и как занятие в заводской конторе ему не надоело, потому что оно важно, дает влияние на народ целого завода, и как он кое-что успевает там делать: развел охотников учить грамоте, выучил их, как учить грамоте, вытянул из фирмы плату этим учителям, доказавши, что работники от этого будут меньше портить машины и работу, потому что от этого пойдет уменьшение прогулов и пьяных глаз, плату самую пустую, конечно, и как он оттягивает рабочих от пьянства, и для этого часто бывает в их харчевнях, — и мало ли что
такое.
— Вот
почему тебя
так заняли стихи о том, как Катя избавлялась от тоски работою.
— Как вы думаете, что я скажу вам теперь? Вы говорите, он любит вас; я слышал, что он человек неглупый.
Почему же вы думаете, что напрасно открывать ему ваше чувство, что он не согласится? Если бы препятствие было только в бедности любимого вами человека, это не удержало бы вас от попытки убедить вашего батюшку на согласие, —
так я думаю. Значит, вы полагаете, что ваш батюшка слишком дурного мнения о нем, — другой причины вашего молчания перед батюшкою не может быть.
Так?
Хотите знать,
почему я говорю вам
такую неприятную вещь?
Почему же Катерина Васильевна ничего не говорила отцу? — она была уверена, что это было бы напрасно: отец тогда сказал ей
так твердо, а он не говорит даром. Он не любит высказывать о людях мнения, которое не твердо в нем; и никогда не согласится на брак ее с человеком, которого считает дурным.
— Да
почему ж вы
так упорствуете? Я очень верю, что он нехороший человек; но неужели же уж
такой дурной, что жизнь с ним хуже смерти?
— Я не буду говорить вам, что брак не представляет
такой страшной важности, если смотреть на него хладнокровно: когда жена несчастна,
почему ж ей не разойтись с мужем?
На следующий вечер Катерина Васильевна еще внимательнее всматривалась в Соловцова. «В нем все хорошо; Кирсанов несправедлив; но
почему ж я не могу заметить, что в нем не нравится Кирсанову?» Она досадовала на свое неуменье наблюдать, думала: «Неужели ж я
так проста?» В ней было возбуждено самолюбие в направлении, самом опасном жениху.
— Но
почему ж вам самому не познакомиться с нею, если она
так интересует вас?
Бьюмонт стал очень часто бывать у Полозовых. «
Почему ж? — думал старик: — подходящая партия. Конечно, Катя прежде могла бы иметь не
такого жениха. Но ведь она и тогда была не интересантка и не честолюбивая. А теперь лучше и желать нельзя».
Но вы поймете,
почему я
так предостерегаю вас, когда я вам скажу, что у меня был пример.
Неточные совпадения
Городничий. Вам тоже посоветовал бы, Аммос Федорович, обратить внимание на присутственные места. У вас там в передней, куда обыкновенно являются просители, сторожа завели домашних гусей с маленькими гусенками, которые
так и шныряют под ногами. Оно, конечно, домашним хозяйством заводиться всякому похвально, и
почему ж сторожу и не завесть его? только, знаете, в
таком месте неприлично… Я и прежде хотел вам это заметить, но все как-то позабывал.
Она думала теперь именно, когда он застал ее, вот о чем: она думала,
почему для других, для Бетси, например (она знала ее скрытую для света связь с Тушкевичем), всё это было легко, а для нее
так мучительно?
— Нет, — сказала она, раздражаясь тем, что он
так очевидно этой переменой разговора показывал ей, что она раздражена, —
почему же ты думаешь, что это известие
так интересует меня, что надо даже скрывать? Я сказала, что не хочу об этом думать, и желала бы, чтобы ты этим
так же мало интересовался, как и я.
Кити отвечала, что ничего не было между ними и что она решительно не понимает,
почему Анна Павловна как будто недовольна ею. Кити ответила совершенную правду. Она не знала причины перемены к себе Анны Павловны, но догадывалась. Она догадывалась в
такой вещи, которую она не могла сказать матери, которой она не говорила и себе. Это была одна из тех вещей, которые знаешь, но которые нельзя сказать даже самой себе;
так страшно и постыдно ошибиться.
― Ну, ну,
так что ты хотел сказать мне про принца? Я прогнала, прогнала беса, ― прибавила она. Бесом называлась между ними ревность. ― Да,
так что ты начал говорить о принце?
Почему тебе
так тяжело было?