Неточные совпадения
— Видите, какая я хорошая ученица. Теперь этот частный вопрос о поступках, имеющих житейскую важность, кончен. Но
в общем вопросе остаются затруднения. Ваша
книга говорит: человек действует по необходимости. Но ведь
есть случаи, когда кажется, что от моего произвола зависит поступить так или иначе. Например: я играю и перевертываю страницы нот; я перевертываю их иногда левою рукою, иногда правою. Положим, теперь я перевернула правою: разве я не могла перевернуть левою? не зависит ли это от моего произвола?
Мое намерение выставлять дело, как оно
было, а не так, как мне удобнее
было бы рассказывать его, делает мне и другую неприятность: я очень недоволен тем, что Марья Алексевна представляется
в смешном виде с размышлениями своими о невесте, которую сочинила Лопухову, с такими же фантастическими отгадываниями содержания
книг, которые давал Лопухов Верочке, с рассуждениями о том, не обращал ли людей
в папскую веру Филипп Эгалите и какие сочинения писал Людовик XIV.
Если бы, например, он стал объяснять, что такое «выгода», о которой он толкует с Верочкою,
быть может, Марья Алексевна поморщилась бы, увидев, что выгода этой выгоды не совсем сходна с ее выгодою, но Лопухов не объяснял этого Марье Алексевне, а
в разговоре с Верочкою также не
было такого объяснения, потому что Верочка знала, каков смысл этого слова
в тех
книгах, по поводу которых они вели свой разговор.
— Да, милая Верочка, шутки шутками, а ведь
в самом деле лучше всего жить, как ты говоришь. Только откуда ты набралась таких мыслей? Я-то их знаю, да я помню, откуда я их вычитал. А ведь до ваших рук эти
книги не доходят.
В тех, которые я тебе давал, таких частностей не
было. Слышать? — не от кого
было. Ведь едва ли не первого меня ты встретила из порядочных людей.
С давнего времени это
был первый случай, когда Лопухов не знал, что ему делать. Нудить жалко, испортишь все веселое свиданье неловким концом. Он осторожно встал, пошел по комнате, не попадется ли
книга.
Книга попалась — «Chronique de L'Oeil de Boeuf» — вещь, перед которою «Фоблаз» вял; он уселся на диван
в другом конце комнаты, стал читать и через четверть часа сам заснул от скуки.
Но когда кончился месяц, Вера Павловна пришла
в мастерскую с какою-то счетною
книгою, попросила своих швей прекратить работу и послушать, что она
будет говорить.
Добрые и умные люди написали много
книг о том, как надобно жить на свете, чтобы всем
было хорошо; и тут самое главное, — говорят они, —
в том, чтобы мастерские завести по новому порядку.
У Кирсанова
было иначе: он немецкому языку учился по разным
книгам с лексиконом, как Лопухов французскому, а по — французски выучился другим манером, по одной
книге, без лексикона: евангелие —
книга очень знакомая; вот он достал Новый Завет
в женевском переводе, да и прочел его восемь раз; на девятый уже все понимал, — значит, готово.
Вот она и читает на своей кроватке, только
книга опускается от глаз, и думается Вере Павловне: «Что это,
в последнее время стало мне несколько скучно иногда? или это не скучно, а так? да, это не скучно, а только я вспомнила, что ныне я хотела ехать
в оперу, да этот Кирсанов, такой невнимательный, поздно поехал за билетом: будто не знает, что, когда
поет Бозио, то нельзя
в 11 часов достать билетов
в 2 рубля.
С этими словами он преспокойно ушел
в кабинет, вынул из кармана большой кусок ветчины, ломоть черного хлеба, —
в сумме это составляло фунта четыре, уселся, съел все, стараясь хорошо пережевывать,
выпил полграфина воды, потом подошел к полкам с
книгами и начал пересматривать, что выбрать для чтения: «известно…», «несамобытно…», «несамобытно…», «несамобытно…», «несамобытно…» это «несамобытно» относилось к таким
книгам, как Маколей, Гизо, Тьер, Ранке, Гервинус.
Он с усердным наслаждением принялся читать
книгу, которую
в последние сто лет едва ли кто читал, кроме корректоров ее: читать ее для кого бы то ни
было, кроме Рахметова, то же самое, что
есть песок или опилки.
Саша ее репетитор по занятиям медициною, но еще больше нужна его помощь по приготовлению из тех предметов гимназического курса для экзамена, заниматься которыми ей одной
было бы уж слишком скучно; особенно ужасная вещь — это математика: едва ли не еще скучнее латинский язык; но нельзя, надобно поскучать над ними, впрочем, не очень же много: для экзамена, заменяющего гимназический аттестат,
в медицинской академии требуется очень, очень немного: например, я не поручусь, что Вера Павловна когда-нибудь достигнет такого совершенства
в латинском языке, чтобы перевести хотя две строки из Корнелия Непота, но она уже умеет разбирать латинские фразы, попадающиеся
в медицинских
книгах, потому что это знание, надобное ей, да и очень не мудреное.
«Нет притворства
в сердце его», сказано про кого-то
в какой-то, может
быть,
в той же
книге.
Неточные совпадения
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё
было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, //
В иные
книги не глядел.
Воображаясь героиней // Своих возлюбленных творцов, // Кларисой, Юлией, Дельфиной, // Татьяна
в тишине лесов // Одна с опасной
книгой бродит, // Она
в ней ищет и находит // Свой тайный жар, свои мечты, // Плоды сердечной полноты, // Вздыхает и, себе присвоя // Чужой восторг, чужую грусть, //
В забвенье шепчет наизусть // Письмо для милого героя… // Но наш герой, кто б ни
был он, // Уж верно
был не Грандисон.
Но та, сестры не замечая, //
В постеле с
книгою лежит, // За листом лист перебирая, // И ничего не говорит. // Хоть не являла
книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: // То
был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася
в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее
был добрый малый, //
В прошедшем веке запоздалый; // Но
в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его
была сама // От Ричардсона без ума.
Татьяна с ключницей простилась // За воротами. Через день // Уж утром рано вновь явилась // Она
в оставленную сень, // И
в молчаливом кабинете, // Забыв на время всё на свете, // Осталась наконец одна, // И долго плакала она. // Потом за
книги принялася. // Сперва ей
было не до них, // Но показался выбор их // Ей странен. Чтенью предалася // Татьяна жадною душой; // И ей открылся мир иной.