Неточные совпадения
— Да, — сказал статский, лениво потягиваясь: — ты прихвастнул, Сторешников; у вас
дело еще не кончено, а ты уж наговорил, что живешь с нею, даже разошелся с Аделью для лучшего заверения нас. Да, ты описывал нам очень хорошо, но описывал то, чего еще не видал; впрочем, это ничего; не за неделю до нынешнего
дня, так через неделю после нынешнего
дня, — это все равно. И ты не разочаруешься в описаниях, которые делал по воображению; найдешь даже лучше, чем
думаешь. Я рассматривал: останешься доволен.
Он справился о здоровье Веры Павловны — «я здорова»; он сказал, что очень рад, и навел речь на то, что здоровьем надобно пользоваться, — «конечно, надобно», а по мнению Марьи Алексевны, «и молодостью также»; он совершенно с этим согласен, и
думает, что хорошо было бы воспользоваться нынешним вечером для поездки за город:
день морозный, дорога чудесная.
План Сторешникова был не так человекоубийствен, как предположила Марья Алексевна: она, по своей манере, дала
делу слишком грубую форму, но сущность
дела отгадала, Сторешников
думал попозже вечером завезти своих дам в ресторан, где собирался ужин; разумеется, они все замерзли и проголодались, надобно погреться и выпить чаю; он всыплет опиуму в чашку или рюмку Марье Алексевне...
Сторешников чаще и чаще начал
думать: а что, как я в самом
деле возьму да женюсь на ней?
Словом, Сторешников с каждым
днем все тверже
думал жениться, и через неделю, когда Марья Алексевна, в воскресенье, вернувшись от поздней обедни, сидела и обдумывала, как ловить его, он сам явился с предложением. Верочка не выходила из своей комнаты, он мог говорить только с Марьею Алексевною. Марья Алексевна, конечно, сказала, что она с своей стороны считает себе за большую честь, но, как любящая мать, должна узнать мнение дочери и просит пожаловать за ответом завтра поутру.
— Ну, молодец девка моя Вера, — говорила мужу Марья Алексевна, удивленная таким быстрым оборотом
дела: — гляди — ко, как она забрала молодца-то в руки! А я
думала,
думала, не знала, как и ум приложить!
думала, много хлопот мне будет опять его заманить,
думала, испорчено все
дело, а она, моя голубушка, не портила, а к доброму концу вела, — знала, как надо поступать. Ну, хитра, нечего сказать.
Видя, что сын ушел, Анна Петровна прекратила обморок. Сын решительно отбивается от рук! В ответ на «запрещаю!» он объясняет, что дом принадлежит ему! — Анна Петровна
подумала,
подумала, излила свою скорбь старшей горничной, которая в этом случае совершенно
разделяла чувства хозяйки по презрению к дочери управляющего, посоветовалась с нею и послала за управляющим.
Нет, им только жалко, а они
думают, что в самом
деле так и останется, как теперь, — немного получше будет, а все так же.
Если бы они это говорили, я бы знала, что умные и добрые люди так
думают; а то ведь мне все казалось, что это только я так
думаю, потому что я глупенькая девочка, что кроме меня, глупенькой, никто так не
думает, никто этого в самом
деле не ждет.
Вот именно этот подслушанный разговор и привел Марью Алексевну к убеждению, что беседы с Дмитрием Сергеичем не только не опасны для Верочки, — это она и прежде
думала, — а даже принесут ей пользу, помогут ее заботам, чтобы Верочка бросила глупые неопытные девические мысли и поскорее покончила венчаньем
дело с Михаилом Иванычем.
— А что же, и в самом
деле, кажется, это можно. Дайте
подумать.
«А когда бросишься в окно, как быстро, быстро полетишь, — будто не падаешь, а в самом
деле летишь, — это, должно быть, очень приятно. Только потом ударишься о тротуар — ах, как жестко! и больно? нет, я
думаю, боли не успеешь почувствовать, — а только очень жестко!
«Неужели он в самом
деле это говорит?» —
думает Верочка.
— Прекрасно. Приходит ко мне знакомый и говорит, что в два часа будет у меня другой знакомый; а я в час ухожу по
делам; я могу попросить тебя передать этому знакомому, который зайдет в два часа, ответ, какой ему нужен, — могу я просить тебя об этом, если ты
думаешь оставаться дома?
Я всегда смотрю и
думаю: отчего с посторонними людьми каждый так деликатен? отчего при чужих людях все стараются казаться лучше, чем в своем семействе? — и в самом
деле, при посторонних людях бывают лучше, — отчего это?
Понятное
дело: материалист, все только
думает о выгодах.
Думал, что если она успеет уйти из семейства, то отложить
дело года на два; в это время успел бы стать профессором, денежные
дела были бы удовлетворительны.
Разве я о себе, что ли,
думал, когда соображал, что прежде надобно устроить денежные
дела?
— В какое время для вас удобнее, Алексей Петрович? — Алексею Петровичу все равно, он завтра весь
день дома. — Я
думаю, впрочем, что успею прислать Кирсанова предупредить вас.
— Меня, я
думаю, дома ждут обедать, — сказала Верочка: — пора. Теперь, мой миленький, я и три и четыре
дня проживу в своем подвале без тоски, пожалуй, и больше проживу, — стану я теперь тосковать! ведь мне теперь нечего бояться — нет, ты меня не провожай: я поеду одна, чтобы не увидали как-нибудь.
Имея всего рублей 160 в запасе, Лопухов рассудил с своим приятелем, что невозможно ему с Верочкою
думать теперь же обзаводиться своим хозяйством, мебелью, посудою; потому и наняли три комнаты с мебелью, посудой и столом от жильцов мещан: старика, мирно проводившего
дни свои с лотком пуговиц, лент, булавок и прочего у забора на Среднем проспекте между 1–ю и 2–ю линиею, а вечера в разговорах со своею старухою, проводившею
дни свои в штопанье сотен и тысяч всякого старья, приносимого к ней охапками с толкучего рынка.
— А если Павлу Константинычу было бы тоже не угодно говорить хладнокровно, так и я уйду, пожалуй, — мне все равно. Только зачем же вы, Павел Константиныч, позволяете называть себя такими именами? Марья Алексевна
дел не знает, она, верно,
думает, что с нами можно бог знает что сделать, а вы чиновник, вы деловой порядок должны знать. Вы скажите ей, что теперь она с Верочкой ничего не сделает, а со мной и того меньше.
— А вот какая важность, мой друг: мы все говорим и ничего не делаем. А ты позже нас всех стала
думать об этом, и раньше всех решилась приняться за
дело.
На первый раз она была изумлена такой исповедью; но,
подумав над нею несколько
дней, она рассудила: «а моя жизнь? — грязь, в которой я выросла, ведь тоже была дурна; однако же не пристала ко мне, и остаются же чисты от нее тысячи женщин, выросших в семействах не лучше моего.
И что вы
думаете? — ведь набрал денег и отдал мне через два
дня.
Только я с вами откровенна, Вера Павловна, я и теперь так
думаю: если расположение имеешь, это все равно, когда тут нет обману; другое
дело, если бы обман был.
«16 августа», то есть, на другой
день после прогулки на острова, ведь она была именно 15–го,
думает Вера Павловна: «миленький все время гулянья говорил с этим Рахметовым, или, как они в шутку зовут его, ригористом, и с другими его товарищами.
Проходит два
дня. Вера Павловна опять нежится после обеда, нет, не нежится, а только лежит и
думает, и лежит она в своей комнате, на своей кроватке. Муж сидит подле нее, обнял ее, Тоже
думает.
А Лопухов еще через два — три
дня, тоже после обеда, входит в комнату жены, берет на руки свою Верочку, несет ее на ее оттоманку к себе: «Отдыхай здесь, мой друг», и любуется на нее. Она задремала, улыбаясь; он сидит и читает. А она уж опять открыла глаза и
думает...
Но когда жена заснула, сидя у него на коленях, когда он положил ее на ее диванчик, Лопухов крепко задумался о ее сне. Для него
дело было не в том, любит ли она его; это уж ее
дело, в котором и она не властна, и он, как он видит, не властен; это само собою разъяснится, об этом нечего
думать иначе, как на досуге, а теперь недосуг, теперь его
дело разобрать, из какого отношения явилось в ней предчувствие, что она не любит его.
А
подумать внимательно о факте и понять его причины — это почти одно и то же для человека с тем образом мыслей, какой был у Лопухова, Лопухов находил, что его теория дает безошибочные средства к анализу движений человеческого сердца, и я, признаюсь, согласен с ним в этом; в те долгие годы, как я считаю ее за истину, она ни разу не ввела меня в ошибку и ни разу не отказалась легко открыть мне правду, как бы глубоко ни была затаена правда какого-нибудь человеческого
дела.
Неужели стоило несколько минут
думать о том, начинать или не начинать такое важное
дело?
На другой
день, когда ехали в оперу в извозничьей карете (это ведь дешевле, чем два извозчика), между другим разговором сказали несколько слов и о Мерцаловых, у которых были накануне, похвалили их согласную жизнь, заметили, что это редкость; это говорили все, в том числе Кирсанов сказал: «да, в Мерцалове очень хорошо и то, что жена может свободно раскрывать ему свою душу», только и сказал Кирсанов, каждый из них троих
думал сказать то же самое, но случилось сказать Кирсанову, однако, зачем он сказал это?
А тут, кроме того, действительно, был очень осязательный факт, который таил в себе очень полную разгадку
дела: ясно, что Кирсанов уважает Лопуховых; зачем же он слишком на два года расходился с ними? Ясно, что он человек вполне порядочный; каким же образом произошло тогда, что он выставился человеком пошлым? Пока Вере Павловне не было надобности
думать об этом, она и не
думала, как не
думал Лопухов; а теперь ее влекло
думать.
Вера Павловна, слушая такие звуки, смотря на такое лицо, стала
думать, не вовсе, а несколько, нет не несколько, а почти вовсе
думать, что важного ничего нет, что она приняла за сильную страсть просто мечту, которая рассеется в несколько
дней, не оставив следа, или она
думала, что нет, не
думает этого, что чувствует, что это не так? да, это не так, нет, так, так, все тверже она
думала, что
думает это, — да вот уж она и в самом
деле вовсе
думает это, да и как не
думать, слушая этот тихий, ровный голос, все говорящий, что нет ничего важного?
«Лучшее развлечение от мыслей — работа, —
думала Вера Павловна, и
думала совершенно справедливо: — буду проводить целый
день в мастерской, пока вылечусь. Это мне поможет».
Мы с тобой успеем много раз
подумать и поговорить об этом спокойно, как о
деле важном для нас.
При всей дикости этого случая Рахметов был совершенно прав: и в том, что начал так, потому что ведь он прежде хорошо узнал обо мне и только тогда уже начал
дело, и в том, что так кончил разговор; я действительно говорил ему не то, что
думал, и он, действительно, имел право назвать меня лжецом, и это нисколько не могло быть обидно, даже щекотливо для меня «в настоящем случае», по его выражению, потому что такой был случай, и он, действительно, мог сохранять ко мне прежнее доверие и, пожалуй, уважение.
В глазах Веры Павловны стало выражаться недоумение; ей все яснее думалось: «я не знаю, что это? что же мне
думать?» О, Рахметов, при всей видимой нелепости своей обстоятельной манеры изложения, был мастер, великий мастер вести
дело! Он был великий психолог, он знал и умел выполнять законы постепенного подготовления.
Мешать развитию в вас убеждений, которые соответствовали бы его собственным убеждениям, для этого притворяться думающим не то, что
думает, это было бы уже прямо бесчестным
делом.
Неужели ты
думаешь, что сама Вера Павловна, когда на досуге, через несколько
дней, стала бы вспоминать прошлую сумятицу, не осудила бы свою забывчивость о мастерской точно так же, как осудил Рахметов?
Конечно, Лопухов во второй записке говорит совершенно справедливо, что ни он Рахметову, ни Рахметов ему ни слова не сказал, каково будет содержание разговора Рахметова с Верою Павловною; да ведь Лопухов хорошо знал Рахметова, и что Рахметов
думает о каком
деле, и как Рахметов будет говорить в каком случае, ведь порядочные люди понимают друг друга, и не объяснившись между собою; Лопухов мог бы вперед чуть не слово в слово написать все, что будет говорить Рахметов Вере Павловне, именно потому-то он и просил Рахметова быть посредником.
Она сейчас же увидела бы это, как только прошла бы первая горячка благодарности; следовательно, рассчитывал Лопухов, в окончательном результате я ничего не проигрываю оттого, что посылаю к ней Рахметова, который будет ругать меня, ведь она и сама скоро дошла бы до такого же мнения; напротив, я выигрываю в ее уважении: ведь она скоро сообразит, что я предвидел содержание разговора Рахметова с нею и устроил этот разговор и зачем устроил; вот она и
подумает: «какой он благородный человек, знал, что в те первые
дни волнения признательность моя к нему подавляла бы меня своею экзальтированностью, и позаботился, чтобы в уме моем как можно поскорее явились мысли, которыми облегчилось бы это бремя; ведь хотя я и сердилась на Рахметова, что он бранит его, а ведь я тогда же поняла, что, в сущности, Рахметов говорит правду; сама я додумалась бы до этого через неделю, но тогда это было бы для меня уж не важно, я и без того была бы спокойна; а через то, что эти мысли были высказаны мне в первый же
день, я избавилась от душевной тягости, которая иначе длилась бы целую неделю.
Как он благороден, Саша!» — «Расскажи же, Верочка, как это было?» — «Я сказала ему, что не могу жить без тебя; на другой
день, вчера, он уж уехал, я хотела ехать за ним, весь
день вчера
думала, что поеду за ним, а теперь, видишь, я уж давно сидела здесь».
— Так, Саша; смотри же, что я
думала, а теперь это обнаруживается для меня еще резче. Я
думала: если женский организм крепче выдерживает разрушительные материальные впечатления, то слишком вероятно, что женщина должна была бы легче, тверже выносить и нравственные потрясения. А на
деле мы видим не то.
— Нет, Саша, это так. В разговоре между мною и тобою напрасно хвалить его. Мы оба знаем, как высоко мы
думаем о нем; знаем также, что сколько бы он ни говорил, будто ему было легко, на самом
деле было не легко; ведь и ты, пожалуй, говоришь, что тебе было легко бороться с твоею страстью, — все это прекрасно, и не притворство; но ведь не в буквальном же смысле надобно понимать такие резкие уверения, — о, мой друг, я понимаю, сколько ты страдал… Вот как сильно понимаю это…
Да, теперь Вера Павловна нашла себе
дело, о котором не могла бы она
думать прежде: рука ее Александра была постоянно в ее руке, и потому идти было легко.
Просыпаясь, она нежится в своей теплой постельке, ей лень вставать, она и
думает и не
думает, и полудремлет и не дремлет;
думает, — это, значит,
думает о чем-нибудь таком, что относится именно к этому
дню, к этим
дням, что-нибудь по хозяйству, по мастерской, по знакомствам, по планам, как расположить этот
день, это, конечно, не дремота; но, кроме того, есть еще два предмета, года через три после свадьбы явился и третий, который тут в руках у ней, Митя: он «Митя», конечно, в честь друга Дмитрия; а два другие предмета, один — сладкая мысль о занятии, которое дает ей полную самостоятельность в жизни, другая мысль — Саша; этой мысли даже и нельзя назвать особою мыслью, она прибавляется ко всему, о чем думается, потому что он участвует во всей ее жизни; а когда эта мысль, эта не особая мысль, а всегдашняя мысль, остается одна в ее думе, — она очень, очень много времени бывает одна в ее думе, — тогда как это назвать? дума ли это или дремота, спится ли ей или Не спится? глаза полузакрыты, на щеках легкий румянец будто румянец сна… да, это дремота.
Кроме того, многие расходы или чрезвычайно уменьшаются, или становятся вовсе ненужны.
Подумай, например: каждый
день ходить в магазин за 2, за 3 версты — сколько изнашивается лишней обуви, лишнего платья от этого. Приведу тебе самый мелочной пример, но который применяется ко всему в этом отношении.
Он
думал теперь только о том, чтобы поскорее устроить продажу завода, акции которого почти не давали дохода, кредита и
дел которого нельзя было поправить: он рассудил умно и успел растолковать другим главным акционерам, что скорая продажа одно средство спасти деньги, похороненные в акциях.