Неточные совпадения
Накануне,
в 9-м
часу вечера, приехал господин с чемоданом, занял нумер, отдал для прописки свой паспорт, спросил себе чаю и котлетку, сказал, чтоб его не тревожили вечером, потому что он устал и хочет спать, но чтобы завтра непременно разбудили
в 8
часов, потому что у него есть спешные дела, запер дверь нумера и, пошумев ножом и вилкою, пошумев чайным прибором, скоро притих, — видно, заснул.
Пришло утро;
в 8
часов слуга постучался к вчерашнему приезжему — приезжий не подает голоса; слуга постучался сильнее, очень сильно — приезжий все не откликается.
«Ухожу
в 11
часов вечера и не возвращусь. Меня услышат на Литейном мосту, между 2 и 3
часами ночи. Подозрений ни на кого не иметь».
В половине 3–го
часа ночи — а ночь была облачная, темная — на середине Литейного моста сверкнул огонь, и послышался пистолетный выстрел.
Оно
в эти два
часа уж на взморье, — поди, ищи там.
В то же самое утро,
часу в 12-м, молодая дама сидела
в одной из трех комнат маленькой дачи на Каменном острову, шила и вполголоса напевала французскую песенку, бойкую, смелую.
Он повиновался молча. Вошел
в свою комнату, сел опять за свой письменный стол, у которого сидел такой спокойный, такой довольный за четверть
часа перед тем, взял опять перо… «
В такие-то минуты и надобно уметь владеть собою; у меня есть воля, — и все пройдет… пройдет»… А перо, без его ведома, писало среди какой-то статьи: «перенесет ли? — ужасно, — счастье погибло»…
Выручив рублей полтораста, она тоже пустила их
в оборот под залоги, действовала гораздо рискованнее мужа, и несколько раз попадалась на удочку: какой-то плут взял у нее 5 руб. под залог паспорта, — паспорт вышел краденый, и Марье Алексевне пришлось приложить еще рублей 15, чтобы выпутаться из дела; другой мошенник заложил за 20 рублей золотые
часы, —
часы оказались снятыми с убитого, и Марье Алексевне пришлось поплатиться порядком, чтобы выпутаться из дела.
—
В первом-то
часу ночи? Поедем — ка лучше спать. До свиданья, Жан. До свиданья, Сторешников. Разумеется, вы не будете ждать Жюли и меня на ваш завтрашний ужин: вы видите, как она раздражена. Да и мне, сказать по правде, эта история не нравится. Конечно, вам нет дела до моего мнения. До свиданья.
—
Часов в двенадцать, — сказала Верочка. Это для Жюли немного рано, но все равно, она велит разбудить себя и встретится с Верочкою
в той линии Гостиного двора, которая противоположна Невскому; она короче всех, там легко найти друг друга, и там никто не знает Жюли.
— Да, вот еще счастливая мысль: дайте мне бумаги, я напишу этому негодяю письмо, чтобы взять его
в руки. — Жюли написала: «Мсье Сторешников, вы теперь, вероятно,
в большом затруднении; если хотите избавиться от него, будьте у меня
в 7
часов. М. Ле-Теллье». — Теперь прощайте!
Но четвертью
часа вы еще можете располагать, и я воспользуюсь ею, чтобы сказать вам несколько слов; вы последуете или не последуете совету,
в них заключающемуся, но вы зрело обдумаете его.
Жених делал подарки Верочке: они делались через Марью Алексевну и, конечно, оставались у ней, подобно
часам Анны Петровны, впрочем, не все; иные, которые подешевле, Марья Алексевна отдавала Верочке под именем вещей, оставшихся невыкупленными
в залоге: надобно же было, чтобы жених видел хоть некоторые из своих вещей на невесте.
— Я так и думал, —
в последние три
часа, с той поры как вышел сюда из — за карточного стола. Но зачем же он считается женихом?
«Как это так скоро, как это так неожиданно, — думает Верочка, одна
в своей комнате, по окончании вечера: —
в первый раз говорили и стали так близки! за полчаса вовсе не знать друг друга и через
час видеть, что стали так близки! как это странно!»
Третий результат слов Марьи Алексевны был, разумеется, тот, что Верочка и Дмитрий Сергеич стали, с ее разрешения и поощрения, проводить вместе довольно много времени. Кончив урок
часов в восемь, Лопухов оставался у Розальских еще
часа два — три: игрывал
в карты с матерью семейства, отцом семейства и женихом; говорил с ними; играл на фортепьяно, а Верочка пела, или Верочка играла, а он слушал; иногда и разговаривал с Верочкою, и Марья Алексевна не мешала, не косилась, хотя, конечно, не оставляла без надзора.
Через четверть
часа, она
в одних чулках, без башмаков, подкралась к двери Верочкиной комнаты.
— А ведь я до двух
часов не спала от радости, мой друг. А когда я уснула, какой сон видела! Будто я освобождаюсь ив душного подвала, будто я была
в параличе и выздоровела, и выбежала
в поле, и со мной выбежало много подруг, тоже, как я, вырвавшихся из подвалов, выздоровевших от паралича, и нам было так весело, так весело бегать по просторному полю! Не сбылся сон! А я думала, что уж не ворочусь домой.
С полчаса или с три четверти
часа, остававшиеся до обеда, шел самый любезный разговор
в этом роде о всяких благородных предметах.
Возвратившись домой
часу в седьмом, Лопухов хотел приняться за работу, но долго не мог приняться.
Нынешнего числа уж нечего считать, — остается только пять
часов его;
в апреле остается 2 дня; май — 31 да 2, 33; июнь — 30 да 33, 63; из июля 10 дней, — всего только 73 дня, — много ли это, только 73 дня? и тогда свободна!
— Буду, мой миленький, непременно буду.
В 11
часов, — так?
— До свиданья, мой миленький. Ах, как я рада, что ты это вздумал! Как это я сама, глупенькая, не вздумала. До свиданья. Поговорим; все-таки я вздохну вольным воздухом. До свиданья, миленький.
В 11
часов непременно.
«Не годится, показавши волю, оставлять человека
в неволе», и после этого думал два
часа: полтора
часа по дороге от Семеновского моста на Выборгскую и полчаса на своей кушетке; первую четверть
часа думал, не нахмуривая лба, остальные
час и три четверти думал, нахмуривая лоб, по прошествии же двух
часов ударил себя по лбу и, сказавши «хуже гоголевского почтмейстера, телятина!», — посмотрел на
часы.
Но ничего этого не вспомнилось и не подумалось ему, потому что надобно было нахмурить лоб и, нахмурив его, думать
час и три четверти над словами: «кто повенчает?» — и все был один ответ: «никто не повенчает!» И вдруг вместо «никто не повенчает» — явилась у него
в голове фамилия «Мерцалов»; тогда он ударил себя по лбу и выбранил справедливо: как было с самого же начала не вспомнить о Мецалове? А отчасти и несправедливо: ведь не привычно было думать о Мерцалове, как о человеке венчающем.
В среду
в 11
часов, пришедши на бульвар, Лопухов довольно долго ждал Верочку и начинал уже тревожиться; но вот и она, так спешит.
— Миленький, я не хотела тебе сказать;
в семь
часов, миленький, а то все думала; нет, раньше,
в шесть.
В половине службы пришла Наталья Андреевна, или Наташа, как звал ее Алексей Петрович; по окончании свадьбы попросила молодых зайти к ней; у ней был приготовлен маленький завтрак: зашли, посмеялись, даже протанцовали две кадрили
в две пары, даже вальсировали; Алексей Петрович, не умевший танцовать, играл им на скрипке,
часа полтора пролетели легко и незаметно. Свадьба была веселая.
С давнего времени это был первый случай, когда Лопухов не знал, что ему делать. Нудить жалко, испортишь все веселое свиданье неловким концом. Он осторожно встал, пошел по комнате, не попадется ли книга. Книга попалась — «Chronique de L'Oeil de Boeuf» — вещь, перед которою «Фоблаз» вял; он уселся на диван
в другом конце комнаты, стал читать и через четверть
часа сам заснул от скуки.
И сидели они у наших, Данилыч,
часа два, и наши с ними говорят просто, вот как я с тобою, и не кланяются им, и смеются с ними; и наш-то сидит с генералом, оба развалившись,
в креслах-то, и курят, и наш курит при генерале, и развалился; да чего? — папироска погасла, так он взял у генерала-то, да и закурил свою-то.
Потом надобно отправляться на уроки, их довольно много,
часов 10
в неделю: больше было бы тяжело, да и некогда.
После обеда сидит еще с четверть
часа с миленьким, «до свиданья» и расходятся по своим комнатам, и Вера Павловна опять на свою кроватку, и читает, и нежится; частенько даже спит, даже очень часто, даже чуть ли не наполовину дней спит
час — полтора, — это слабость, и чуть ли даже не слабость дурного тона, но Вера Павловна спит после обеда, когда заснется, и даже любит, чтобы заснулось, и не чувствует ни стыда, ни раскаяния
в этой слабости дурного тона.
Встает, вздремнувши или так понежившись
часа полтора — два, одевается, опять
в мастерскую, остается там до чаю.
Теперь Вера Павловна, иногда довольно долго,
часов до двух, работает, читает, отдыхает от чтения за фортепьяно, — рояль стоит
в ее комнате; рояль недавно куплен, прежде был абонированный; это было тоже довольно порядочное веселье, когда был куплен свой рояль, — ведь это и дешевле.
Отправились домой
в 11
часов. Старухи и дети так и заснули
в лодках; хорошо, что запасено было много теплой одежды, зато остальные говорили безумолку, и на всех шести яликах не было перерыва шуткам и смеху.
Поэтому Кирсанов не поторопился: пробыл
в гошпитале до самого обеда и приехал к Лопуховым уже
часу в 6-м вечера.
Приехав к больному
в десятом
часу вечера, он просидел подле него вместе с Верою Павловною с полчаса, потом сказал: «Теперь вы, Вера Павловна, идите отдохнуть. Мы оба просим вас. Я останусь здесь ночевать».
— Люди переменяются, Вера Павловна. Да ведь я и страшно работаю, могу похвалиться. Я почти ни у кого не бываю: некогда, лень. Так устаешь с 9
часов до 5
в гошпитале и
в Академии, что потом чувствуешь невозможность никакого другого перехода, кроме как из мундира прямо
в халат. Дружба хороша, но не сердитесь, сигара на диване,
в халате — еще лучше.
Вот Кирсанов был уже второй раз у Лопуховых, через неделю по окончании леченья Дмитрия Сергеича, вот он посидит
часов до 9–ти: довольно, благовидность соблюдена;
в следующий раз он будет у них через две недели: удаление почти исполнилось.
И действительно, она порадовалась; он не отходил от нее ни на минуту, кроме тех
часов, которые должен был проводить
в гошпитале и Академии; так прожила она около месяца, и все время были они вместе, и сколько было рассказов, рассказов обо всем, что было с каждым во время разлуки, и еще больше было воспоминаний о прежней жизни вместе, и сколько было удовольствий: они гуляли вместе, он нанял коляску, и они каждый день целый вечер ездили по окрестностям Петербурга и восхищались ими; человеку так мила природа, что даже этою жалкою, презренною, хоть и стоившею миллионы и десятки миллионов, природою петербургских окрестностей радуются люди; они читали, они играли
в дурачки, они играли
в лото, она даже стала учиться играть
в шахматы, как будто имела время выучиться.
Поэтому только половину вечеров проводят они втроем, но эти вечера уже почти без перерыва втроем; правда, когда у Лопуховых нет никого, кроме Кирсанова, диван часто оттягивает Лопухова из зала, где рояль; рояль теперь передвинут из комнаты Веры Павловны
в зал, но это мало спасает Дмитрия Сергеича: через четверть
часа, много через полчаса Кирсанов и Вера Павловна тоже бросили рояль и сидят подле его дивана; впрочем, Вера Павловна недолго сидит подле дивана; она скоро устраивается полуприлечь на диване, так, однако, что мужу все-таки просторно сидеть: ведь диван широкий; то есть не совсем уж просторно, но она обняла мужа одною рукою, поэтому сидеть ему все-таки ловко.
Вот она и читает на своей кроватке, только книга опускается от глаз, и думается Вере Павловне: «Что это,
в последнее время стало мне несколько скучно иногда? или это не скучно, а так? да, это не скучно, а только я вспомнила, что ныне я хотела ехать
в оперу, да этот Кирсанов, такой невнимательный, поздно поехал за билетом: будто не знает, что, когда поет Бозио, то нельзя
в 11
часов достать билетов
в 2 рубля.
Подле меня едва ли провел он четверть
часа», неправда, больше полчаса, я думаю, да, больше полчаса, я уверена, думает Вера Павловна: «кроме того времени, которое мы сидели рядом
в лодке.
Однако, что ж
в самом деле расстроивать свои нервы бессонницею? ведь уж три
часа.
Она бросалась
в постель, закрывала лицо руками и через четверть
часа вскакивала, ходила по комнате, падала
в кресла, и опять начинала ходить неровными, порывистыми шагами, и опять бросалась
в постель, и опять ходила, и несколько раз подходила к письменному столу, и стояла у него, и отбегала и, наконец, села, написала несколько слов, запечатала и через полчаса схватила письмо, изорвала, сожгла, опять долго металась, опять написала письмо, опять изорвала, сожгла, и опять металась, опять написала, и торопливо, едва запечатав, не давая себе времени надписать адреса, быстро, быстро побежала с ним
в комнату мужа, бросила его да стол, и бросилась
в свою комнату, упала
в кресла, сидела неподвижно, закрыв лицо руками; полчаса, может быть,
час, и вот звонок — это он, она побежала
в кабинет схватить письмо, изорвать, сжечь — где ж оно? его нет, где ж оно? она торопливо перебирала бумаги: где ж оно?
С четверть
часа, а, может быть, и побольше, Лопухов стоял перед столом, рассматривая там, внизу, ручку кресел. Оно, хоть удар был и предвиденный, а все-таки больно; хоть и обдумано, и решено вперед все, что и как надобно сделать после такого письма или восклицания, а все-таки не вдруг соберешься с мыслями. Но собрался же наконец. Пошел
в кухню объясняться с Машею...
Гости разошлись
в 3
часа ночи и прекрасно сделали, что так поздно. Вера Павловна, утомленная волнением дня, только что улеглась, как вошел муж.
9 июля он уехал, а 11 июля поутру произошло недоумение
в гостинице у станции московской железной дороги, по случаю невставанья приезжего, а
часа через два потом сцена на Каменноостровской даче, теперь проницательный читатель уже не промахнется
в отгадке того, кто ж это застрелился.
У Мерцаловой было двое детей; надо
час — полтора
в день, да и те не каждый день, она может уделять.
Стал очень усердно заниматься гимнастикою; это хорошо, но ведь гимнастика только совершенствует материал, надо запасаться материалом, и вот на время, вдвое большее занятий гимнастикою, на несколько
часов в день, он становится чернорабочим по работам, требующим силы: возил воду, таскал дрова, рубил дрова, пилил лес, тесал камни, копал землю, ковал железо; много работ он проходил и часто менял их, потому что от каждой новой работы, с каждой переменой получают новое развитие какие-нибудь мускулы.