Неточные совпадения
Он чувствует самую сильную и чистую симпатию к девушке, которая любит его; он часа
не может прожить,
не видя
этой девушки; его мысль весь день, всю ночь рисует ему ее прекрасный образ, настало для него, думаете вы, то время любви, когда сердце утопает в блаженстве.
Мы видим Ромео, мы видим Джульетту, счастью которых ничто
не мешает, и приближается минута, когда навеки решится их судьба, — для
этого Ромео должен только сказать: «Я люблю тебя, любишь ли ты меня?» — и Джульетта прошепчет: «Да…» И что же делает наш Ромео (так мы будем называть героя повести, фамилия которого
не сообщена нам автором рассказа), явившись на свидание с Джульеттой?
С трепетом любви ожидает Джульетта своего Ромео; она должна узнать от него, что он любит ее, —
это слово
не было произнесено между ними, оно теперь будет произнесено им, навеки соединятся они; блаженство ждет их, такое высокое и чистое блаженство, энтузиазм которого делает едва выносимой для земного организма торжественную минуту решения.
Она сидит, как испуганная птичка, закрыв лицо от сияния являющегося перед ней солнца любви; быстро дышит она, вся дрожит; она еще трепетнее потупляет глаза, когда входит он, называет ее имя; она хочет взглянуть на него и
не может; он берет ее руку, —
эта рука холодна, лежит как мертвая в его руке; она хочет улыбнуться; но бледные губы ее
не могут улыбнуться.
Таково было впечатление, произведенное на многих совершенно неожиданным оборотом отношений нашего Ромео к Джульетте. От многих мы слышали, что повесть вся испорчена
этою возмутительною сценой, что характер главного лица
не выдержан, что если
этот человек таков, каким представляется в первой половине повести, то
не мог поступить он с такою пошлой грубостью, а если мог так поступить, то он с самого начала должен был представиться нам совершенно дрянным человеком.
Быть может, если бы характер
этот был таков, каким желали бы видеть его люди, недовольные грубостью его на свидании, если бы он
не побоялся отдать себя любви, им овладевавшей, повесть выиграла бы в идеально-поэтическом смысле.
Если ошибся, то
не в первый раз делает он
эту ошибку.
Сколько ни было у него рассказов, приводивших к подобному положению, каждый раз его герои выходили из
этих положений
не иначе как совершенно оконфузившись перед нами.
В «Фаусте» герой старается ободрить себя тем, что ни он, ни Вера
не имеют друг к другу серьезного чувства; сидеть с ней, мечтать о ней —
это его дело, но по части решительности, даже в словах, он держит себя так, что Вера сама должна сказать ему, что любит его; речь несколько минут шла уже так, что ему следовало непременно сказать
это, но он, видите ли,
не догадался и
не посмел сказать ей
этого; а когда женщина, которая должна принимать объяснение, вынуждена наконец сама сделать объяснение, он, видите ли, «замер», но почувствовал, что «блаженство волною пробегает по его сердцу», только, впрочем, «по временам», а собственно говоря, он «совершенно потерял голову» — жаль только, что
не упал в обморок, да и то было бы, если бы
не попалось кстати дерево, к которому можно было прислониться.
Не удивительно, что после такого поведения любимого человека (иначе, как «поведением», нельзя назвать образ поступков
этого господина) у бедной женщины сделалась нервическая горячка; еще натуральнее, что потом он стал плакаться на свою судьбу.
Рудин вначале держит себя несколько приличнее для мужчины, нежели прежние герои: он так решителен, что сам говорит Наталье о своей любви (хоть говорит
не по доброй воле, а потому, что вынужден к
этому разговору); он сам просит у ней свидания.
Натолковал он Саше, что, говорит, «
не следует слабеть душою», потому что «солнышко правды взойдет над землею», и что надобно действовать для осуществления своих стремлений; а потом, когда Саша принимается за дело, он говорит, что все
это напрасно и ни к чему
не поведет, что он «болтал пустое».
Много ли беды для Аси в том, что г. Н. никак
не знал, что ему с нею делать, и решительно прогневался, когда от него потребовалась отважная решимость; много ли беды в
этом для Аси, мы
не знаем.
Первою мыслью приходит, что беды от
этого ей очень мало; напротив, и слава богу, что дрянное бессилие характера в нашем Ромео оттолкнуло от него девушку еще тогда, как
не было поздно.
Только тогда и другие будут ею довольны; а теперь сначала, конечно, всякий скажет, что
эта девушка очень милая, с благородной душой, с удивительною силой характера, вообще девушка, которую нельзя
не полюбить, перед которой нельзя
не благоговеть; но все
это будет говориться лишь до той поры, пока характер Аси выказывается одними словами, пока только предполагается, что она способна на благородный и решительный поступок; а едва сделает она шаг, сколько-нибудь оправдывающий ожидания, внушаемые ее характером, тотчас сотни голосов закричат: «Помилуйте, как
это можно, ведь
это безумие!
Ведь из
этого ничего
не может выйти, решительно ничего, кроме того, что она потеряет свою репутацию.
Нет,
это не совсем благородно.
Целую жизнь ему
не переварить
этой пилюли.
Я
не спорю, все
это очень хорошо на словах, — и благородные стремления, и самопожертвование, и бог знает какие прекрасные вещи, но я скажу одно: я бы
не желал быть братом Аси.
Я вам готов рассказать путь, которым я дошел до
этого результата
не только относительно сцены с Асей, но и относительно всего в мире, то есть стал доволен всем, что ни вижу около себя, ни на что
не сержусь, ничем
не огорчаюсь (кроме неудач в делах, лично для меня выгодных), ничего и никого в мире
не осуждаю (кроме людей, нарушающих мои личные выгоды), ничего
не желаю (кроме собственной пользы), — словом сказать, я расскажу вам, как я сделался из желчного меланхолика человеком до того практическим и благонамеренным, что даже
не удивлюсь, если получу награду за свою благонамеренность.
Я уверен, что многочисленность людей, имеющих привычку друг на друга сердиться, друг друга обвинять, зависит единственно от того, что слишком немногие занимаются наблюдениями подобного рода; а попробуйте только начать всматриваться в людей с целью проверки, действительно ли отличается чем-нибудь важным от других людей одного с ним положения тот или другой человек, кажущийся на первый раз непохожим на других, — попробуйте только заняться такими наблюдениями, и
этот анализ так завлечет вас, так заинтересует ваш ум, будет постоянно доставлять такие успокоительные впечатления вашему духу, что вы
не отстанете от него уже никогда и очень скоро придете к выводу: «Каждый человек — как все люди, в каждом — точно то же, что и в других».
Не говорю уже об отрадных следствиях
этого убеждения для вашего житейского счастия; вы перестанете сердиться и огорчаться, перестанете негодовать и обвинять, будете кротко смотреть на то, за что прежде готовы были браниться и драться; в самом деле, каким образом стали бы вы сердиться или жаловаться на человека за такой поступок, какой каждым был бы сделан на его месте?
Я
не говорю уже об
этой неоцененной душевно-практической выгоде,
не говорю даже и о том, сколько денежных выгод доставит вам мудрая снисходительность к людям: вы совершенно радушно будете встречать негодяя, которого прогнали бы от себя прежде; а
этот негодяй, быть может, человек с весом в обществе, и хорошими отношениями с ним поправятся ваши собственные дела.
Всех
этих выгод я
не выставляю на вид, имея целью указать только чисто научную, теоретическую важность убеждения в одинаковости человеческой натуры во всех людях.
Рассуждая о других, мы слишком склонны всякую беду считать виною, — в
этом истинная беда для практической жизни, потому что вина и беда — вещи совершенно различные и требуют обращения с собою одна вовсе
не такого, как другая.
Но почти каждому мастеровому случается, выпивши в праздник, подраться —
это уж
не вина, а просто беда.
Неосторожный охотник нечаянно ранил человека и сам первый мучится несчастием, которое сделал, —
это уж
не вина, а просто беда.
Пошлость, которую он сделал, была бы сделана очень многими другими, так называемыми порядочными людьми или лучшими людьми нашего общества; стало быть,
это не иное что, как симптом эпидемической болезни, укоренившейся в нашем обществе.
Так бы и утонули в
этой синеве… но мы
не птицы».
Слова
эти были так ясны, что даже недогадливый Ромео, возвращаясь домой,
не мог
не дойти до мысли: неужели она меня любит? С
этою мыслью заснул и, проснувшись на другое утро, спрашивал себя: «неужели она меня любит?»
В самом деле, трудно было
не понять
этого, и, однако ж, он
не понял.
Убедившись наконец, что Ася в самом деле только сестра Гагину, он счастлив, как ребенок, и, возвращаясь от них, чувствует даже, что «слезы закипают у него на глазах от восторга», чувствует вместе с тем, что
этот восторг весь сосредоточивается на мысли об Асе, и, наконец, доходит до того, что
не может ни о чем думать, кроме нее.
Но когда она пишет ему, что любит его,
эта записка совершенно изумляет его: он, видите ли, никак
этого не предугадывал.
Решительно сам он
не знает, как ему отвечать на
этот вопрос.
Он похож на человека, который всю жизнь играл в ералаш по половине копейки серебром; посадите
этого искусного игрока за партию, в которой выигрыш или проигрыш
не гривны, а тысячи рублей, и вы увидите, что он совершенно переконфузится, что пропадет вся его опытность, спутается все его искусство; он будет делать самые нелепые ходы, быть может,
не сумеет и карт держать в руках.
Это — совершенное заблуждение, оптический обман, галлюцинация —
не больше.
Все пошлое и мелочное он понимает превосходно, но, кроме
этого,
не понимает ничего, потому что ничего
не видал и
не испытал.
Он мог бог знает каких прекрасных вещей начитаться в книгах, он может находить удовольствие в размышлениях об
этих прекрасных вещах; быть может, он даже верит тому, что они существуют или должны существовать и на земле, а
не в одних книгах.
Как вы хотите, чтобы я, которому под именем шампанского подавали вино, никогда и
не видавшее виноградников Шампани, но, впрочем, очень хорошее шипучее вино, как вы хотите, чтоб я, когда мне вдруг подадут действительно шампанское вино, мог сказать наверное: да,
это действительно уже
не подделка?
Почему я знаю, что и на
этот раз мне поднесли
не поддельное вино?
Не одни понятия сузились во мне от пошлой ограниченности, в суете которой я живу;
этот характер перешел и в мою волю: какова широта взгляда, такова и широта решений; и, кроме того, невозможно
не привыкнуть, наконец, поступать так, как поступают все.
Если вы охотник до грустных эффектов, можете прибавить, что когда наконец пришла нашему заезжему надобность пойти твердым шагом и зорко смотреть обоими глазами, уже
не мог он
этого сделать: оказалось, что закрытый глаз уже
не открывался, искривленная нога уже
не распрямлялась; от долгого принуждения нервы и мускулы бедных искаженных суставов утратили силу действовать правильным образом.
Мы так умны, что стараемся уверить себя, будто все, чего трусим мы, трусим единственно от того, что нет в нас силы ни на что высокое, — стараемся уверить себя, что все
это вздор, что нас только пугают
этим, как ребенка букою, а в сущности ничего такого нет и
не будет.
Все сильней и сильней развивается в нас мысль, что
это мнение о нем — пустая мечта, мы чувствуем, что
не долго уже остается нам находиться под ее влиянием; что есть люди лучше его, именно те, которых он обижает; что без него нам было бы лучше жить, но в настоящую минуту мы все еще недостаточно свыклись с
этою мыслью,
не совсем оторвались от мечты, на которой воспитаны; потому мы все еще желаем добра нашему герою и его собратам.
Находя, что приближается в действительности для них решительная минута, которою определится навеки их судьба, мы все еще
не хотим сказать себе: в настоящее время
не способны они понять свое положение;
не способны поступить благоразумно и вместе великодушно, — только их дети и внуки, воспитанные в других понятиях и привычках, будут уметь действовать как честные и благоразумные граждане, а сами они теперь
не пригодны к роли, которая дается им; мы
не хотим еще обратить на них слова пророка: «Будут видеть они и
не увидят, будут слышать и
не услышат, потому что загрубел смысл в
этих людях, и оглохли их уши, и закрыли они свои глаза, чтоб
не видеть», — нет, мы все еще хотим полагать их способными к пониманию совершающегося вокруг них и над ними, хотим думать, что они способны последовать мудрому увещанию голоса, желавшего спасти их, и потому мы хотим дать им указание, как им избавиться от бед, неизбежных для людей,
не умеющих вовремя сообразить своего положения и воспользоваться выгодами, которые представляет мимолетный час.
Счастливые обстоятельства бывают для каждого из нас, но
не каждый умеет ими пользоваться, и в
этом искусстве почти единственно состоит различие между людьми, жизнь которых устраивается хорошо или дурно.