Неточные совпадения
И
голос у нее
был нежный и бархатный, как будто нарочно созданный для таких печальных песен… Да и вся она
была такая нежная и тихая, с большими, грустными черными глазами и длинными косами до пят. Когда она улыбалась — казалось, улыбалось небо…
— Деда! — неожиданно прозвучал среди наступившей тишины мой детский звонкий
голос, — ты злой, деда, я не
буду любить тебя, если ты не простишь маму и
будешь обижать папу! Возьми назад твой кишмиш и твои лепешки; я не хочу их брать от тебя, если ты не
будешь таким же добрым, как папа!
Голос у него
был полон слез, как у покойной деды, когда она
пела свои печальные горные песни.
Между мною и княгиней-бабушкой словно рухнула стена, воздвигнутая ее не совсем любезной встречей; за одно это сравнение я готова
была уже полюбить ее и, не отдавая себе отчета в моем поступке, я испустила мой любимый крик «айда» и, прежде чем она успела опомниться, повисла у нее на шее. Вероятно, я совершила что-то очень неблагопристойное по отношению матери моего отца, потому что вслед за моим диким «айда» раздался пронзительный и визгливый
голос бабушки...
— Да
будет благословенье Аллаха над моей голубкой, — тихим, растроганным
голосом произнес старик и положил руку на черную головку молодой девушки, припав шей на его грудь.
У него
был тон и
голос настоящего принца.
— Иокши, славно, девчурка! Умеешь
быть настоящей джигиткой, — услышала я подле
голос дедушки Магомета.
— Ах, не знаю, — возразил он тоскливо, — но мне хочется
быть добрым и прощать всем и любить всех! Когда я лежал голодный сегодня, у меня
было так светло на душе. Я чувствовал, что страдаю безвинно и мне
было чудно хорошо! Мне казалось временами, что я слышу
голос Дато, который хвалит меня! И я
был счастлив, очень счастлив, Нина!
— Ниночка,
будешь ли ты любить меня? — услышала я ласковый
голос баронессы.
Чудесная это
была сказка! Луч месяца рассказывал в ней о своих странствиях — как он заглядывал на землю и людские жилища и что видел там: он
был и в царском чертоге, и в землянке охотника, и в тюрьме, и в больнице… чудесная сказка, но я ее на этот раз вовсе не слушала. Я только ловила звуки милого
голоса, и сердце мое замирало от сознания, что завтра я уже не услышу его, не увижу этого чудесного, доброго лица с гордыми прекрасными глазами и ласковым взглядом.
Ночь в горах не предвещала ничего доброго; а
голос девушки
был так нежен, и сама молоденькая армянка выглядела такой ласковой, что я согласилась на ее предложение.
Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я в один миг соскочила с постели, подбежала к кроватке Краснушки, взобралась на нее, как
была, босая, в одной сорочке, и, усевшись в ногах девочки, спрашивала дрожащим от радостного волнения
голосом...
И я уже готова
была просить его взять меня обратно в мой Гори, но внутренний
голос,
голос джаваховской крови, вовремя остановил меня...
— В лазерете, барышня,
будьте покойны, — ответил мне чей-то старчески дрожащий
голос.
Когда я поднялась в коридор и знакомое жужжанье нескольких десятков
голосов оглушило меня — чуждой и неприятной показалась мне классная атмосфера. Я
была убеждена, что меня ждут там прежние насмешки недружелюбно относящихся ко мне одноклассниц.
Киpa Дергунова отличалась особенным мастерством рассказывать «страсти», и при этом рассказывала она «особенным» способом: таращила глаза, размахивала руками и повествовала загробным
голосом о том, что наш институт когда-то
был женским монастырем, что на садовой площадке отрыли скелет и кости, а в селюльках, или музыкальных комнатах, где институтки проходили свои музыкальные упражнения, бродят тени умерших монахинь, и чьи-то мохнатые зеленые руки перебирают клавиши.
Вечерние сумерки сгущались, делая лазаретную палату как-то уютнее и милее… Отдаленные
голоса пришедших на перевязку девочек едва долетали до нас… Я и Люда сидели тихо, молча… Все
было пересказано, переговорено между нами… но наше молчаливое счастье
было так велико, что тихое, глубокое молчание выражало его лучше всяких слов, пустых и ненужных…
Неточные совпадения
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, // В очках и в рыжем парике. // Как истинный француз, в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На
голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха //
Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, // Его на свет явил из праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.
И скоро звонкий
голос Оли // В семействе Лариных умолк. // Улан, своей невольник доли, //
Был должен ехать с нею в полк. // Слезами горько обливаясь, // Старушка, с дочерью прощаясь, // Казалось, чуть жива
была, // Но Таня плакать не могла; // Лишь смертной бледностью покрылось // Ее печальное лицо. // Когда все вышли на крыльцо, // И всё, прощаясь, суетилось // Вокруг кареты молодых, // Татьяна проводила их.
Они
поют, и, с небреженьем // Внимая звонкий
голос их, // Ждала Татьяна с нетерпеньем, // Чтоб трепет сердца в ней затих, // Чтобы прошло ланит пыланье. // Но в персях то же трепетанье, // И не проходит жар ланит, // Но ярче, ярче лишь горит… // Так бедный мотылек и блещет, // И бьется радужным крылом, // Плененный школьным шалуном; // Так зайчик в озими трепещет, // Увидя вдруг издалека // В кусты припадшего стрелка.
Я
был рожден для жизни мирной, // Для деревенской тишины: // В глуши звучнее
голос лирный, // Живее творческие сны. // Досугам посвятясь невинным, // Брожу над озером пустынным, // И far niente мой закон. // Я каждым утром пробужден // Для сладкой неги и свободы: // Читаю мало, долго сплю, // Летучей славы не ловлю. // Не так ли я в
былые годы // Провел в бездействии, в тени // Мои счастливейшие дни?
Ты в сновиденьях мне являлся, // Незримый, ты мне
был уж мил, // Твой чудный взгляд меня томил, // В душе твой
голос раздавался // Давно… нет, это
был не сон!