Неточные совпадения
К обеду Мартыну Петровичу ставили в углу особый стол — и он этим
не обижался — он знал,
что другим неловко было сидеть с ним рядом — да и ему было привольнее есть; а ел он так, как, я полагаю,
не едал никто со времен Полифэма.
—
К Мартыну Петровичу! — повторил протяжно Слёткин. — Для него —
что я,
что какой-нибудь ничтожный казачок Максимка — всё едино. Как есть в черном теле нас содержит, и никакой от него награды
не видать за все труды.
Будь Житков меньше глуп, он бы понял,
что именно в управляющие
к матушке попасть
не предстояло ему никаких шансов, так как для этого нужно было сместить настоящего управляющего, некоего Квицинского, весьма характерного и дельного поляка, которому матушка вполне доверяла.
— Говори, говори, отец, да попроще.
Не волнуй ты меня!
К чему тут сие? Говори проще. Али опять меланхолия на тебя нашла?
Мартын Петрович, видимо, истощил весь запас своего красноречия. Притом мне всегда казалось,
что он как будто
не совсем благоволил
к жениху, приисканному моей матушкой; быть может, он ожидал более выгодной партии для своей Евлампиюшки.
Обе дочери встали и подписались одна за другой. Слёткин встал тоже и полез было за пером, но Харлов отстранил его, ткнув его средним перстом в галстух, так
что он иокнул. С минуту длилось молчание. Вдруг Мартын Петрович словно всхлипнул и, пробормотав: «Ну, теперь все ваше!» — отодвинулся в сторону. Дочери и зять переглянулись, подошли
к нему и стали целовать его выше локтя. В плечо достать они
не могли.
Это новое, небывалое выражение грусти так мало шло
к пространным и дебелым чертам Мартына Петровича,
что я решительно
не знал,
что подумать!
На возвратном пути никто
не мешал Сувениру кривляться и болтать, так как Квицинский объявил,
что ему надоели все эти «никому
не нужные» безобразия, и прежде нас отправился домой пешком. На его место
к нам в карету сел Житков; отставной майор имел весьма недовольный вид и то и дело, как таракан, поводил усами.
— Легче-то легче, сударыня, — отвечал Мартын Петрович, нисколько, однако,
не показывая выраженьем своего лица,
что ему действительно легче стало. — Можно теперь и о душе помыслить, и
к смертному часу как следует приготовиться.
—
Что же ты, Мартын Петрович, — начала матушка, — каким образом намерен теперь душу свою спасать?
К Митрофанию съездишь или в Киев? или, может быть, в Оптину пустынь отправишься, так как она по соседству? Там, говорят, такой святой проявился инок… отцом Макарием его зовут, никто такого и
не запомнит! Все грехи насквозь видит.
До самого отъезда он
не развеселился; от времени до времени сжимал и разжимал руку, глядел себе на ладонь, говорил,
что ему страшнее всего умереть без покаяния, от удара, и
что он зарок себе дал:
не сердиться, так как от сердца кровь портится и
к голове приливает…
— Викентий Осипыч, — обратилась
к нему матушка, — прошу вас послать завтра за Мартыном Петровичем экипаж, так как я известилась,
что у него своего
не стало; и велите ему сказать, чтобы он непременно приехал,
что я желаю его видеть.
— Матушка моя здорова. Она очень огорчилась вашим отказом, — прибавил я, — она никак
не ожидала,
что вы
не захотите
к ней приехать.
Две горничные вошли с полотенцами и остановились перед Харловым. Видно было,
что они и придумать
не могли, как им приступиться
к этакой уйме грязи.
Приехавший
к обеду Житков тоже потерялся. Правда, он упомянул опять о воинской команде, а впрочем, никакого совета
не преподал и только глядел подчиненно и преданно. Квицинский, видя,
что никаких инструкций ему
не добиться, доложил — со свойственной ему презрительной почтительностью — моей матушке,
что если она разрешит ему взять несколько конюхов, садовников и других дворовых, то он попытается…
Слёткин подбежал
к Квицинскому и начал было жаловаться и хныкать… Тот попросил его «
не мешать» и приступил
к исполнению задуманного им плана. Сам он стал впереди дома и начал, в виде диверсии, объяснять Харлову,
что не дворянское он затеял дело…
К удивлению моему, никто
не почел нужным опровергнуть такое ужасное, наверное, ни на
чем не основанное обвинение! Это тем более меня удивило,
что, несмотря на приведенные мною бранчивые выражения, уважение
к Анне Мартыновне чувствовали все,
не исключая неделикатного владельца. Посредник, тот даже в пафос впал.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. //
К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение
к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, //
К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал,
что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался
к ней,
к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он.
Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит,
не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на руку щекой.
Бывало, он еще в постеле: //
К нему записочки несут. //
Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет //
Не прозвонит ему обед.
«Куда? Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я
не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе
не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «
Не могу понять. // Отселе вижу,
что такое: // Во-первых (слушай, прав ли я?), // Простая, русская семья, //
К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»