Неточные совпадения
— Так как же быть? — начал хозяин. — В
моей первой любви тоже не много занимательного: я ни в кого не влюблялся до знакомства
с Анной Ивановной,
моей теперешней женой, — и все у нас шло как по маслу: отцы нас сосватали, мы очень скоро полюбились друг другу и вступили в брак не мешкая.
Моя сказка двумя словами сказывается. Я, господа, признаюсь, поднимая вопрос о первой любви, — надеялся на вас, не скажу старых, но и не молодых холостяков. Разве вы нас чем-нибудь потешите, Владимир Петрович?
—
Моя первая любовь принадлежит действительно к числу не совсем обыкновенных, — ответил
с небольшой запинкой Владимир Петрович, человек лет сорока, черноволосый,
с проседью.
Я делал, что хотел, особенно
с тех пор, как я расстался
с последним
моим гувернером-французом, который никак не мог привыкнуть к мысли, что он упал «как бомба» (comme une bombe) в Россию, и
с ожесточенным выражением на лице по целым дням валялся на постели.
«Как бы
с ними познакомиться?» — было первою
моею мыслью, как только я проснулся поутру.
В этом письме, написанном безграмотным языком и неопрятным почерком, княгиня просила матушку оказать ей покровительство: матушка
моя, по словам княгини, была хорошо знакома
с значительными людьми, от которых зависела ее участь и участь ее детей, так как у ней были очень важные процессы.
«И вот я сижу перед ней, — подумал я, — я
с ней познакомился… какое счастие, боже
мой!» Я чуть не соскочил со стула от восторга, но только ногами немного поболтал, как ребенок, который лакомится.
Отец остановился и, круто повернувшись на каблуках, пошел назад. Поравнявшись
с Зинаидой, он вежливо ей поклонился. Она также ему поклонилась, не без некоторого изумления на лице, и опустила книгу. Я видел, как она провожала его глазами.
Мой отец всегда одевался очень изящно, своеобразно и просто; но никогда его фигура не показалась мне более стройной, никогда его серая шляпа не сидела красивее на его едва поредевших кудрях.
Отец почтительно ей поклонился и проводил ее до двери передней. Я стоял тут же в своей куцей куртке и глядел на пол, словно к смерти приговоренный. Обращение Зинаиды со мной меня окончательно убило. Каково же было
мое удивление, когда, проходя мимо меня, она скороговоркой и
с прежним ласковым выражением в глазах шепнула мне...
Через заднее крыльцо пробрался я в свою комнату. Дядька
мой спал на полу, и мне пришлось перешагнуть через него; он проснулся, увидал меня и доложил, что матушка опять на меня рассердилась и опять хотела послать за мною, но что отец ее удержал. (Я никогда не ложился спать, не простившись
с матушкой и не испросивши ее благословения.) Нечего было делать!
И во мне исчезли
мои молнии. Я почувствовал большую усталость и тишину… но образ Зинаиды продолжал носиться, торжествуя, над
моею душой. Только он сам, этот образ, казался успокоенным: как полетевший лебедь — от болотных трав, отделился он от окружавших его других неблаговидных фигур, и я, засыпая, в последний раз припал к нему
с прощальным и доверчивым обожанием…
Душа
моя раскрывалась — я болтал
с ним, как
с разумным другом, как
с снисходительным наставником… потом он так же внезапно покидал меня — и рука его опять отклоняла меня — ласково и мягко, но отклоняла.
Моя «страсть» началась
с того дня.
Я сказал, что
с того дня началась
моя страсть; я бы мог прибавить, что и страдания
мои начались
с того же самого дня.
Настоящие
мои терзания начались
с того мгновения.
Я не мог слышать, о чем говорила матушка, да и мне было не до того; помню только, что по окончании объяснения она велела позвать меня к себе в кабинет и
с большим неудовольствием отозвалась о
моих частых посещениях у княгини, которая, по ее словам, была une femme capable de tout.
Слезы Зинаиды меня совершенно сбили
с толку: я решительно не знал, на какой мысли остановиться, и сам готов был плакать: я все-таки был ребенком, несмотря на
мои шестнадцать лет.
Я так был весел и горд весь этот день, я так живо сохранял на
моем лице ощущение Зинаидиных поцелуев, я
с таким содроганием восторга вспоминал каждое ее слово, я так лелеял свое неожиданное счастие, что мне становилось даже страшно, не хотелось даже увидеть ее, виновницу этих новых ощущений.
Вся
моя скромная развязность и таинственность исчезли мгновенно, а вместе
с ними и смущение
мое.
— Ну да, ребенок, но милый, хороший, умный, которого я очень люблю. Знаете ли что? Я вас
с нынешнего же дня жалую к себе в пажи; а вы не забывайте, что пажи не должны отлучаться от своих госпож. Вот вам знак вашего нового достоинства, — прибавила она, вдевая розу в петлю
моей курточки, — знак нашей к вам милости.
И боже
мой!
с какой новой силой разгоралась во мне любовь!
Отца не было дома; но матушка, которая
с некоторого времени находилась в состоянии почти постоянного глухого раздражения, обратила внимание на
мой фатальный вид и сказала мне за ужином: «Чего ты дуешься, как мышь на крупу?» Я только снисходительно усмехнулся в ответ и подумал: «Если б они знали!» Пробило одиннадцать часов; я ушел к себе, но не раздевался, я выжидал полночи; наконец, пробила и она.
— Вот вам, — сказала она, —
мой милый Володя (она в первый раз так меня называла), товарищ. Его тоже зовут Володей. Пожалуйста, полюбите его; он еще дичок, но у него сердце доброе. Покажите ему Нескучное, гуляйте
с ним, возьмите его под свое покровительство. Не правда ли, вы это сделаете? вы тоже такой добрый!
Но зато вечером, как он плакал, этот самый Отелло, на руках Зинаиды, когда, отыскав его в уголку сада, она спросила его, отчего он так печален? Слезы
мои хлынули
с такой силой, что она испугалась.
— Что
с вами? что
с вами, Володя? — твердила она и, видя, что я не отвечаю ей и не перестаю плакать, вздумала было поцеловать
мою мокрую щеку.
От него я узнал, что между отцом и матушкой произошла страшная сцена (а в девичьей все было слышно до единого слова; многое было сказано по-французски — да горничная Маша пять лет жила у швеи из Парижа и все понимала); что матушка
моя упрекала отца в неверности, в знакомстве
с соседней барышней, что отец сперва оправдывался, потом вспыхнул и в свою очередь сказал какое-то жестокое слово, «якобы об ихних летах», отчего матушка заплакала; что матушка также упомянула о векселе, будто бы данном старой княгине, и очень о ней дурно отзывалась и о барышне также, и что тут отец ей пригрозил.
Помнится, я пробродил целый день, но в сад не заходил и ни разу не взглянул на флигель — а вечером я был свидетелем удивительного происшествия: отец
мой вывел графа Малевского под руку через залу в переднюю и, в присутствии лакея, холодно сказал ему: «Несколько дней тому назад вашему сиятельству в одном доме указали на дверь; а теперь я не буду входить
с вами в объяснения, но имею честь вам доложить, что если вы еще раз пожалуете ко мне, то я вас выброшу в окошко.
Мы переехали в город. Не скоро я отделался от прошедшего, не скоро принялся за работу. Рана
моя медленно заживала; но собственно против отца у меня не было никакого дурного чувства. Напротив: он как будто еще вырос в
моих глазах… пускай психологи объяснят это противоречие, как знают. Однажды я шел по бульвару и, к неописанной
моей радости, столкнулся
с Лушиным. Я его любил за его прямой и нелицемерный нрав, да притом он был мне дорог по воспоминаниям, которые он во мне возбуждал. Я бросился к нему.
Отец
мой каждый день выезжал верхом; у него была славная рыже-чалая английская лошадь,
с длинной тонкой шеей и длинными ногами, неутомимая и злая. Ее звали Электрик. Кроме отца, на ней никто ездить не мог. Однажды он пришел ко мне в добром расположении духа, чего
с ним давно не бывало; он собирался выехать и уже надел шпоры. Я стал просить его взять меня
с собою.
Я принялся расхаживать взад и вперед вдоль берега, ведя за собой лошадей и бранясь
с Электриком, который на ходу то и дело дергал головой, встряхивался, фыркал, ржал; а когда я останавливался, попеременно рыл копытом землю,
с визгом кусал
моего клепера в шею, словом, вел себя как избалованный pur sang.
Я не отвечал ему; он попросил у меня табаку. Чтобы отвязаться от него (к тому же нетерпение меня мучило), я сделал несколько шагов к тому направлению, куда удалился отец; потом прошел переулочек до конца, повернул за угол и остановился. На улице, в сорока шагах от меня, пред раскрытым окном деревянного домика, спиной ко мне стоял
мой отец; он опирался грудью на оконницу, а в домике, до половины скрытая занавеской, сидела женщина в темном платье и разговаривала
с отцом; эта женщина была Зинаида.
Вдруг в глазах
моих свершилось невероятное дело: отец внезапно поднял хлыст, которым сбивал пыль
с полы своего сюртука, — и послышался резкий удар по этой обнаженной до локтя руке.
— Прекрасный малый,
с состоянием. Сослуживец
мой московский. Вы понимаете — после той истории… вам это все должно быть хорошо известно (Майданов значительно улыбнулся)… ей не легко было составить себе партию; были последствия… но
с ее умом все возможно. Ступайте к ней: она вам будет очень рада. Она еще похорошела.
А между тем пока ее ветхое тело еще упорствовало, пока грудь еще мучительно вздымалась под налегшей на нее леденящей рукою, пока ее не покинули последние силы, — старушка все крестилась и все шептала: «Господи, отпусти мне грехи
мои», — и только
с последней искрой сознания исчезло в ее глазах выражение страха и ужаса кончины.