Вы меня, помнится, вчера упрекнули в недостатке серьезности, — продолжал Аркадий
с видом человека, который вошел в болото, чувствует, что с каждым шагом погружается больше и больше, и все-таки спешит вперед, в надежде поскорее перебраться, — этот упрек часто направляется… падает… на молодых людей, даже когда они перестают его заслуживать; и если бы во мне было больше самоуверенности…
Неточные совпадения
Казалось, они только что вырвались из чьих-то грозных, смертоносных когтей — и, вызванный жалким
видом обессиленных животных, среди весеннего красного дня, вставал белый призрак безотрадной, бесконечной зимы
с ее метелями, морозами и снегами…
— В лучшем виде-с, — проговорил старик и осклабился опять, но тотчас же нахмурил свои густые брови. — На стол накрывать прикажете? — проговорил он внушительно.
Но Аркадий уже не слушал его и убежал
с террасы. Николай Петрович посмотрел ему вслед и в смущенье опустился на стул. Сердце его забилось… Представилась ли ему в это мгновение неизбежная странность будущих отношений между им и сыном, сознавал ли он, что едва ли не большее бы уважение оказал ему Аркадий, если б он вовсе не касался этого дела, упрекал ли он самого себя в слабости — сказать трудно; все эти чувства были в нем, но в
виде ощущений — и то неясных; а
с лица не сходила краска, и сердце билось.
Он вышел в отставку, несмотря на просьбы приятелей, на увещания начальников, и отправился вслед за княгиней; года четыре провел он в чужих краях, то гоняясь за нею, то
с намерением теряя ее из
виду; он стыдился самого себя, он негодовал на свое малодушие… но ничто не помогало.
Вдоль стен стояли стулья
с задками в
виде лир; они были куплены еще покойником генералом в Польше, во время похода; в одном углу возвышалась кроватка под кисейным пологом, рядом
с кованым сундуком
с круглою крышкой.
Один старик Прокофьич не любил его,
с угрюмым
видом подавал ему за столом кушанья, называл его «живодером» и «прощелыгой» и уверял, что он
с своими бакенбардами — настоящая свинья в кусте.
Он, однако, изумился, когда узнал, что приглашенные им родственники остались в деревне. «Чудак был твой папа́ всегда», — заметил он, побрасывая кистями своего великолепного бархатного шлафрока, [Шлафрок — домашний халат.] и вдруг, обратясь к молодому чиновнику в благонамереннейше застегнутом вицмундире, воскликнул
с озабоченным
видом: «Чего?» Молодой человек, у которого от продолжительного молчания слиплись губы, приподнялся и
с недоумением посмотрел на своего начальника.
Матвей Ильич приблизился к ней
с величественным
видом и подобострастными речами.
— Может быть, вам лучше знать. Итак, вам угодно спорить, — извольте. Я рассматривал
виды Саксонской Швейцарии в вашем альбоме, а вы мне заметили, что это меня занять не может. Вы это сказали оттого, что не предполагаете во мне художественного смысла, — да, во мне действительно его нет; но эти
виды могли меня заинтересовать
с точки зрения геологической,
с точки зрения формации гор, например.
Базаров говорил все это
с таким
видом, как будто в то же время думал про себя: «Верь мне или не верь, это мне все едино!» Он медленно проводил своими длинными пальцами по бакенбардам, а глаза его бегали по углам.
Аркадий кончил тем, что, подозвав возвратившуюся Фифи, стал для контенансу [Для
вида (фр. contenance — осанка,
вид).]
с благосклонною улыбкой гладить ее по голове.
— Да, — отвечал Базаров, — баба
с мозгом. Ну, и видала же она
виды.
Я у вашего дедушки в бригаде служил, — обратился он опять к Аркадию, — да-с, да-с; много я на своем веку видал
видов.
Василий Иванович во время обеда расхаживал по комнате и
с совершенно счастливым и даже блаженным
видом говорил о тяжких опасениях, внушаемых ему наполеоновскою политикой и запутанностью итальянского вопроса.
К довершению всего, мужики начали между собою ссориться: братья требовали раздела, жены их не могли ужиться в одном доме; внезапно закипала драка, и все вдруг поднималось на ноги, как по команде, все сбегалось перед крылечко конторы, лезло к барину, часто
с избитыми рожами, в пьяном
виде, и требовало суда и расправы; возникал шум, вопль, бабий хныкающий визг вперемежку
с мужскою бранью.
С Павлом Петровичем он уже не спорил, тем более что тот в его присутствии принимал чересчур аристократический
вид и выражал свои мнения более звуками, чем словами.
«Уж не несчастье ли какое у нас дома?» — подумал Аркадий и, торопливо взбежав по лестнице, разом отворил дверь.
Вид Базарова тотчас его успокоил, хотя более опытный глаз, вероятно, открыл бы в энергической по-прежнему, но осунувшейся фигуре нежданного гостя признаки внутреннего волнения.
С пыльною шинелью на плечах,
с картузом на голове, сидел он на оконнице; он не поднялся и тогда, когда Аркадий бросился
с шумными восклицаниями к нему на шею.
— О чем толковал? — спросил у него другой мужик средних лет и угрюмого
вида, издали,
с порога своей избы, присутствовавший при беседе его
с Базаровым. — О недоимке, что ль?
Тут был, однако, цвет столицы, // И знать, и моды образцы, // Везде встречаемые лица, // Необходимые глупцы; // Тут были дамы пожилые // В чепцах и в розах,
с виду злые; // Тут было несколько девиц, // Не улыбающихся лиц; // Тут был посланник, говоривший // О государственных делах; // Тут был в душистых сединах // Старик, по-старому шутивший: // Отменно тонко и умно, // Что нынче несколько смешно.
Неточные совпадения
Но, получив посланье Тани, // Онегин живо тронут был: // Язык девических мечтаний // В нем думы роем возмутил; // И вспомнил он Татьяны милой // И бледный цвет, и
вид унылый; // И в сладостный, безгрешный сон // Душою погрузился он. // Быть может, чувствий пыл старинный // Им на минуту овладел; // Но обмануть он не хотел // Доверчивость души невинной. // Теперь мы в сад перелетим, // Где встретилась Татьяна
с ним.
Татьяна взором умиленным // Вокруг себя на всё глядит, // И всё ей кажется бесценным, // Всё душу томную живит // Полумучительной отрадой: // И стол
с померкшею лампадой, // И груда книг, и под окном // Кровать, покрытая ковром, // И
вид в окно сквозь сумрак лунный, // И этот бледный полусвет, // И лорда Байрона портрет, // И столбик
с куклою чугунной // Под шляпой
с пасмурным челом, //
С руками, сжатыми крестом.
Мы все учились понемногу // Чему-нибудь и как-нибудь, // Так воспитаньем, слава богу, // У нас немудрено блеснуть. // Онегин был, по мненью многих // (Судей решительных и строгих), // Ученый малый, но педант. // Имел он счастливый талант // Без принужденья в разговоре // Коснуться до всего слегка, //
С ученым
видом знатока // Хранить молчанье в важном споре // И возбуждать улыбку дам // Огнем нежданных эпиграмм.
О, кто б немых ее страданий // В сей быстрый миг не прочитал! // Кто прежней Тани, бедной Тани // Теперь в княгине б не узнал! // В тоске безумных сожалений // К ее ногам упал Евгений; // Она вздрогнула и молчит // И на Онегина глядит // Без удивления, без гнева… // Его больной, угасший взор, // Молящий
вид, немой укор, // Ей внятно всё. Простая дева, //
С мечтами, сердцем прежних дней, // Теперь опять воскресла в ней.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На ту, чей
вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «Скажи мне, князь, не знаешь ты, // Кто там в малиновом берете //
С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».