Неточные совпадения
— Да кто его презирает? — возразил Базаров. — А я все-таки скажу, что человек, который всю свою жизнь поставил на карту женской любви
и, когда ему эту карту убили, раскис
и опустился до того, что ни на что не стал способен, этакой человек — не мужчина, не самец. Ты говоришь, что он несчастлив: тебе лучше знать; но дурь из него не вся вышла. Я уверен, что он не шутя воображает себя дельным человеком,
потому что читает Галиньяшку
и раз в месяц избавит мужика от экзекуции.
Смею сказать, меня все знают за человека либерального
и любящего прогресс; но именно
потому я уважаю аристократов — настоящих.
— А потом мы догадались, что болтать, все только болтать о наших язвах не стоит труда, что это ведет только к пошлости
и доктринерству; [Доктринерство — узкая, упрямая защита какого-либо учения (доктрины), даже если наука
и жизнь противоречат ему.] мы увидали, что
и умники наши, так называемые передовые люди
и обличители, никуда не годятся, что мы занимаемся вздором, толкуем о каком-то искусстве, бессознательном творчестве, о парламентаризме, об адвокатуре
и черт знает о чем, когда дело идет о насущном хлебе, когда грубейшее суеверие нас душит, когда все наши акционерные общества лопаются единственно оттого, что оказывается недостаток в честных людях, когда самая свобода, о которой хлопочет правительство, едва ли пойдет нам впрок,
потому что мужик наш рад самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке.
— Мы ломаем,
потому что мы сила, — заметил Аркадий. Павел Петрович посмотрел на своего племянника
и усмехнулся.
И не говорите мне, что эти плоды ничтожны: последний пачкун, ип barbouilleur, [Маратель, писака (фр.).] тапёр, которому дают пять копеек за вечер,
и те полезнее вас,
потому что они представители цивилизации, а не грубой монгольской силы!
Рафаэля [Рафаэль Санти (1483–1520) — величайший итальянский художник.] считают чуть не дураком,
потому что это, мол, авторитет; а сами бессильны
и бесплодны до гадости; а у самих фантазия дальше «Девушки у фонтана» не хватает, хоть ты что!
(Возможность презирать
и выражать свое презрение было самым приятным ощущением для Ситникова; он в особенности нападал на женщин, не подозревая того, что ему предстояло несколько месяцев спустя пресмыкаться перед своей женой
потому только, что она была урожденная княжна Дурдолеосова.)
—
Потому что, сколько я могу судить, у вас нрав спокойный
и холодный, а для спора нужно увлечение.
— Перестаньте! Возможно ли, чтобы вы удовольствовались такою скромною деятельностью,
и не сами ли вы всегда утверждаете, что для вас медицина не существует. Вы — с вашим самолюбием — уездный лекарь! Вы мне отвечаете так, чтобы отделаться от меня,
потому что вы не имеете никакого доверия ко мне. А знаете ли, Евгений Васильич, что я умела бы понять вас: я сама была бедна
и самолюбива, как вы; я прошла, может быть, через такие же испытания, как
и вы.
Она была очень набожна
и чувствительна, верила во всевозможные приметы, гаданья, заговоры, сны; верила в юродивых, в домовых, в леших, в дурные встречи, в порчу, в народные лекарства, в четверговую соль, в скорый конец света; верила, что если в светлое воскресение на всенощной не погаснут свечи, то гречиха хорошо уродится,
и что гриб больше не растет, если его человеческий глаз увидит; верила, что черт любит быть там, где вода,
и что у каждого жида на груди кровавое пятнышко; боялась мышей, ужей, лягушек, воробьев, пиявок, грома, холодной воды, сквозного ветра, лошадей, козлов, рыжих людей
и черных кошек
и почитала сверчков
и собак нечистыми животными; не ела ни телятины, ни голубей, ни раков, ни сыру, ни спаржи, ни земляных груш, ни зайца, ни арбузов,
потому что взрезанный арбуз напоминает голову Иоанна Предтечи; [Иоанн Предтеча — по преданию, предшественник
и провозвестник Иисуса Христа.
Она знала, что есть на свете господа, которые должны приказывать,
и простой народ, который должен служить, — а
потому не гнушалась ни подобострастием, ни земными поклонами; но с подчиненными обходилась ласково
и кротко, ни одного нищего не пропускала без подачки
и никогда никого не осуждала, хотя
и сплетничала подчас.
— Нелегко. Черт меня дернул сегодня подразнить отца: он на днях велел высечь одного своего оброчного мужика —
и очень хорошо сделал; да, да, не гляди на меня с таким ужасом — очень хорошо сделал,
потому что вор
и пьяница он страшнейший; только отец никак не ожидал, что я об этом, как говорится, известен стал. Он очень сконфузился, а теперь мне придется вдобавок его огорчить… Ничего! До свадьбы заживет.
— Разумеется… Но что же мы стоим? Пойдемте. Какой странный разговор у нас, не правда ли?
И могла ли я ожидать, что буду говорить так с вами? Вы знаете, что я вас боюсь…
и в то же время я вам доверяю,
потому что в сущности вы очень добры.
Я хотел вам это сказать, узнать ваше мнение
и просить вашей руки,
потому что я
и не богат
и чувствую, что готов на все жертвы…
— А теперь повторяю тебе на прощанье…
потому что обманываться нечего: мы прощаемся навсегда,
и ты сам это чувствуешь… ты поступил умно; для нашей горькой, терпкой, бобыльной жизни ты не создан.
Арина Власьевна соглашалась с мужем, но немного от этого выигрывала,
потому что видела сына только за столом
и окончательно боялась с ним заговаривать.
Он даже повторял эти, иногда тупые или бессмысленные, выходки
и, например, в течение нескольких дней, ни к селу ни к городу, все твердил: «Ну, это дело девятое!» —
потому только, что сын его, узнав, что он ходил к заутрене, употребил это выражение.
Он совсем окоченел от глупости
и важности, произносит все екак ю: тюпюрь, обюспючюн,но тоже женился
и взял порядочное приданое за своею невестой, дочерью городского огородника, которая отказала двум хорошим женихам только
потому, что у них часов не было: а у Петра не только были часы — у него были лаковые полусапожки.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Очень почтительным
и самым тонким образом. Все чрезвычайно хорошо говорил. Говорит: «Я, Анна Андреевна, из одного только уважения к вашим достоинствам…»
И такой прекрасный, воспитанный человек, самых благороднейших правил! «Мне, верите ли, Анна Андреевна, мне жизнь — копейка; я только
потому, что уважаю ваши редкие качества».
Хлестаков. Да что? мне нет никакого дела до них. (В размышлении.)Я не знаю, однако ж, зачем вы говорите о злодеях или о какой-то унтер-офицерской вдове… Унтер-офицерская жена совсем другое, а меня вы не смеете высечь, до этого вам далеко… Вот еще! смотри ты какой!.. Я заплачу, заплачу деньги, но у меня теперь нет. Я
потому и сижу здесь, что у меня нет ни копейки.
Городничий. Ведь оно, как ты думаешь, Анна Андреевна, теперь можно большой чин зашибить,
потому что он запанибрата со всеми министрами
и во дворец ездит, так поэтому может такое производство сделать, что со временем
и в генералы влезешь. Как ты думаешь, Анна Андреевна: можно влезть в генералы?
И я теперь живу у городничего, жуирую, волочусь напропалую за его женой
и дочкой; не решился только, с которой начать, — думаю, прежде с матушки,
потому что, кажется, готова сейчас на все услуги.
—
потому что, случится, поедешь куда-нибудь — фельдъегеря
и адъютанты поскачут везде вперед: «Лошадей!»
И там на станциях никому не дадут, все дожидаются: все эти титулярные, капитаны, городничие, а ты себе
и в ус не дуешь. Обедаешь где-нибудь у губернатора, а там — стой, городничий! Хе, хе, хе! (Заливается
и помирает со смеху.)Вот что, канальство, заманчиво!