Неточные совпадения
Он едва вынес
этот удар, поседел в несколько недель; собрался было
за границу, чтобы хотя немного рассеяться… но тут настал 48-й год.
О русских немцах я уже не упоминаю: известно, что
это за птицы.
— Воспитание? — подхватил Базаров. — Всякий человек сам себя воспитать должен — ну хоть как я, например… А что касается до времени — отчего я от него зависеть буду? Пускай же лучше оно зависит от меня. Нет, брат,
это все распущенность, пустота! И что
за таинственные отношения между мужчиной и женщиной? Мы, физиологи, знаем, какие
это отношения. Ты проштудируй-ка анатомию глаза: откуда тут взяться, как ты говоришь, загадочному взгляду?
Это все романтизм, чепуха, гниль, художество. Пойдем лучше смотреть жука.
Ему все мерещилось
это чистое, нежное, боязливо приподнятое лицо; он чувствовал под ладонями рук своих
эти мягкие волосы, видел
эти невинные, слегка раскрытые губы, из-за которых влажно блистали на солнце жемчужные зубки.
—
Это точно, — подтвердила Фенечка. — Вот и Митя, к иному ни
за что на руки не пойдет.
— И я не поеду. Очень нужно тащиться
за пятьдесят верст киселя есть. Mathieu хочет показаться нам во всей своей славе; черт с ним! будет с него губернского фимиама, обойдется без нашего. И велика важность, тайный советник! Если б я продолжал служить, тянуть
эту глупую лямку, я бы теперь был генерал-адъютантом. Притом же мы с тобой отставные люди.
Эта последняя фраза, видимо, не понравилась Базарову; от нее веяло философией, то есть романтизмом, ибо Базаров и философию называл романтизмом; но он не почел
за нужное опровергать своего молодого ученика.
— Так, — перебил Павел Петрович, — так: вы во всем
этом убедились и решились сами ни
за что серьезно не приниматься.
И не говорите мне, что
эти плоды ничтожны: последний пачкун, ип barbouilleur, [Маратель, писака (фр.).] тапёр, которому дают пять копеек
за вечер, и те полезнее вас, потому что они представители цивилизации, а не грубой монгольской силы!
—
Это что
за фигура? — проговорил он. — На остальных баб не похожа.
Аркадия покоробило от цинизма Базарова, но — как
это часто случается — он упрекнул своего приятеля не
за то именно, что ему в нем не понравилось…
Раз она где-то
за границей встретила молодого красивого шведа с рыцарским выражением лица, с честными голубыми глазами под открытым лбом; он произвел на нее сильное впечатление, но
это не помешало ей вернуться в Россию.
«Странный
этот лекарь!» — повторила она про себя. Она потянулась, улыбнулась, закинула руки
за голову, потом пробежала глазами страницы две глупого французского романа, выронила книжку — и заснула, вся чистая и холодная, в чистом и душистом белье.
Аркадий недоумевал и наблюдал
за нею, как молодые люди наблюдают, то есть постоянно вопрошал самого себя: что, мол,
это значит?
— Я уже не говорю о том, что я, например, не без чувствительных для себя пожертвований, посадил мужиков на оброк и отдал им свою землю исполу. [«Отдать землю исполу» — отдавать землю в аренду
за половину урожая.] Я считал
это своим долгом, самое благоразумие в
этом случае повелевает, хотя другие владельцы даже не помышляют об
этом: я говорю о науках, об образовании.
— А я думаю: я вот лежу здесь под стогом… Узенькое местечко, которое я занимаю, до того крохотно в сравнении с остальным пространством, где меня нет и где дела до меня нет; и часть времени, которую мне удастся прожить, так ничтожна перед вечностию, где меня не было и не будет… А в
этом атоме, в
этой математической точке кровь обращается, мозг работает, чего-то хочет тоже… Что
за безобразие! Что
за пустяки!
— Что ты
это за небылицы выдумываешь! Ведь
это клевета, наконец.
— Как тебе не стыдно, Евгений… Что было, то прошло. Ну да, я готов вот перед ними признаться, имел я
эту страсть в молодости — точно; да и поплатился же я
за нее! Однако, как жарко. Позвольте подсесть к вам. Ведь я не мешаю?
«Молодые люди до
этого не охотники», — твердил он ей (нечего говорить, каков был в тот день обед: Тимофеич собственною персоной скакал на утренней заре
за какою-то особенною черкасскою говядиной; староста ездил в другую сторону
за налимами, ершами и раками;
за одни грибы бабы получили сорок две копейки медью); но глаза Арины Власьевны, неотступно обращенные на Базарова, выражали не одну преданность и нежность: в них виднелась и грусть, смешанная с любопытством и страхом, виднелся какой-то смиренный укор.
—
Это что
за глупость? — пробормотал он.
Разговаривая однажды с отцом, он узнал, что у Николая Петровича находилось несколько писем, довольно интересных, писанных некогда матерью Одинцовой к покойной его жене, и не отстал от него до тех пор, пока не получил
этих писем,
за которыми Николай Петрович принужден был рыться в двадцати различных ящиках и сундуках.
—
Это что
за фантазия! Дайте-ка ваш пульс пощупать. — Базаров взял ее руку, отыскал ровно бившуюся жилку и даже не стал считать ее ударов. — Сто лет проживете, — промолвил он, выпуская ее руку.
— Да ведь сто лет! У нас бабушка была восьмидесяти пяти лет — так уж что же
это была
за мученица! Черная, глухая, горбатая, все кашляла; себе только в тягость. Какая уж
это жизнь!
—
Это что у вас
за книга? — спросила она, погодя немного.
«Он нас увидел сегодня, — думал он, — но неужели ж
это он
за брата так вступился?
Одинцова кружилась перед ним, она же была его мать,
за ней ходила кошечка с черными усиками, и
эта кошечка была Фенечка; а Павел Петрович представлялся ему большим лесом, с которым он все-таки должен был драться.
Раздался топот конских ног по дороге… Мужик показался из-за деревьев. Он гнал двух спутанных лошадей перед собою и, проходя мимо Базарова, посмотрел на него как-то странно, не ломая шапки, что, видимо, смутило Петра, как недоброе предзнаменование. «Вот
этот тоже рано встал, — подумал Базаров, — да, по крайней мере,
за делом, а мы?»
— Все
это вздор… Я не нуждаюсь ни в чьей помощи, — промолвил с расстановкой Павел Петрович, — и… надо… опять… — Он хотел было дернуть себя
за ус, но рука его ослабела, глаза закатились, и он лишился чувств.
— Вот новость! Обморок! С чего бы! — невольно воскликнул Базаров, опуская Павла Петровича на траву. — Посмотрим, что
за штука? — Он вынул платок, отер кровь, пощупал вокруг раны… — Кость цела, — бормотал он сквозь зубы, — пуля прошла неглубоко насквозь, один мускул, vastus externus, задет. Хоть пляши через три недели!.. А обморок! Ох, уж
эти мне нервные люди! Вишь, кожа-то какая тонкая.
— Не нужно…
это был минутный vertige… [Головокружение (фр.).] Помогите мне сесть… вот так…
Эту царапину стоит только чем-нибудь прихватить, и я дойду домой пешком, а не то можно дрожки
за мной прислать. Дуэль, если вам угодно, не возобновляется. Вы поступили благородно… сегодня, сегодня — заметьте.
— И прекрасно. Как вы полагаете, что думает теперь о нас
этот человек? — продолжал Павел Петрович, указывая на того самого мужика, который
за несколько минут до дуэли прогнал мимо Базарова спутанных лошадей и, возвращаясь назад по дороге, «забочил» и снял шапку при виде «господ».
— Ах, как я люблю
это пустое существо! — простонал Павел Петрович, тоскливо закидывая руки
за голову. — Я не потерплю, чтобы какой-нибудь наглец посмел коснуться… — лепетал он несколько мгновений спустя.
— Я вас понимаю и одобряю вас вполне. Мой бедный брат, конечно, виноват:
за то он и наказан. Он мне сам сказал, что поставил вас в невозможность иначе действовать. Я верю, что вам нельзя было избегнуть
этого поединка, который… который до некоторой степени объясняется одним лишь постоянным антагонизмом ваших взаимных воззрений. (Николай Петрович путался в своих словах.) Мой брат — человек прежнего закала, вспыльчивый и упрямый… Слава богу, что еще так кончилось. Я принял все нужные меры к избежанию огласки…
— Господи боже мой, Павел Петрович,
за что вы меня мучите? Что я вам сделала? Как
это можно такое говорить?..
— Ты напрасно поспешил перейти на диван. Ты куда? — прибавил Николай Петрович, оборачиваясь к Фенечке; но та уже захлопнула
за собою дверь. — Я было принес показать тебе моего богатыря; он соскучился по своем дяде. Зачем
это она унесла его? Однако что с тобой? Произошло у вас тут что-нибудь, что ли?
«
За что он меня так благодарит? — подумал Павел Петрович, оставшись один. — Как будто
это не от него зависело! А я, как только он женится, уеду куда-нибудь подальше, в Дрезден или во Флоренцию, и буду там жить, пока околею».
Катя подняла глаза кверху и промолвила: «Да», а Аркадий подумал: «Вот
эта не упрекает меня
за то, что я красиво выражаюсь».
Видишь ли, человеку иногда полезно взять себя
за хохол да выдернуть себя вон, как редьку из гряды;
это я совершил на днях…
— А я, — промолвила Анна Сергеевна, — сперва хандрила, бог знает отчего, даже
за границу собиралась, вообразите!.. Потом
это прошло; ваш приятель, Аркадий Николаич, приехал, и я опять попала в свою колею, в свою настоящую роль.
На задней, глухой стене
этого портика, или галереи, были вделаны шесть ниш для статуй, которые Одинцов собирался выписать из-за границы.
— Вы думаете? — промолвила она. — Что ж? я не вижу препятствий… Я рада
за Катю… и
за Аркадия Николаича. Разумеется, я подожду ответа отца. Я его самого к нему пошлю. Но вот и выходит, что я была права вчера, когда я говорила вам, что мы оба уже старые люди… Как
это я ничего не видала?
Это меня удивляет!
Иная барышня только оттого и слывет умною, что умно вздыхает; а твоя
за себя постоит, да и так постоит, что и тебя в руки заберет, — ну, да
это так и следует.
Арина Власьевна соглашалась с мужем, но немного от
этого выигрывала, потому что видела сына только
за столом и окончательно боялась с ним заговаривать.
«Да, да, — говорил он какой-нибудь бабе в мужском армяке и рогатой кичке, вручая ей стклянку гулярдовой воды или банку беленной мази, — ты, голубушка, должна ежеминутно бога благодарить
за то, что сын мой у меня гостит: по самой научной и новейшей методе тебя лечат теперь, понимаешь ли ты
это?
А баба, которая приходила жаловаться, что ее «на колотики подняло» (значения
этих слов она, впрочем, сама растолковать не умела), только кланялась и лезла
за пазуху, где у ней лежали четыре яйца, завернутые в конец полотенца.
— Тем лучше; ты мне сказал, ты послал
за доктором…
Этим ты себя потешил… потешь и меня: пошли ты нарочного…
— Великодушная! — шепнул он. — Ох, как близко, и какая молодая, свежая, чистая… в
этой гадкой комнате!.. Ну, прощайте! Живите долго,
это лучше всего, и пользуйтесь, пока время. Вы посмотрите, что
за безобразное зрелище: червяк полураздавленный, а еще топорщится. И ведь тоже думал: обломаю дел много, не умру, куда! задача есть, ведь я гигант! А теперь вся задача гиганта — как бы умереть прилично, хотя никому до
этого дела нет… Все равно: вилять хвостом не стану.