Неточные совпадения
В первый же день
моего знакомства
с г. Полутыкиным он пригласил меня на ночь к себе.
Четверть часа спустя Федя
с фонарем проводил меня в сарай. Я бросился на душистое сено, собака свернулась у ног
моих; Федя пожелал мне доброй ночи, дверь заскрипела и захлопнулась. Я довольно долго не мог заснуть. Корова подошла к двери, шумно дохнула раза два, собака
с достоинством на нее зарычала; свинья прошла мимо, задумчиво хрюкая; лошадь где-то в близости стала жевать сено и фыркать… я, наконец, задремал.
Вечером мы
с охотником Ермолаем отправились на «тягу»… Но, может быть, не все
мои читатели знают, что такое тяга. Слушайте же, господа.
Во время
моего пребывания в Петербурге я случайным образом познакомился
с г-м Зверковым.
Жена
моя и говорит мне: «Коко, — то есть, вы понимаете, она меня так называет, — возьмем эту девочку в Петербург; она мне нравится, Коко…» Я говорю: «Возьмем,
с удовольствием».
Кое-как дотащился я до речки Исты, уже знакомой
моим снисходительным читателям, спустился
с кручи и пошел по желтому и сырому песку в направлении ключа, известного во всем околотке под названием «Малиновой воды».
В нескольких верстах от
моей деревни находится большое село Шумихино,
с каменною церковью, воздвигнутой во имя преподобных Козьмы и Дамиана.
И точно, не заботься он
с утра до вечера о своем пропитании, — умер бы
мой Степушка
с голоду.
— Зачем я к нему пойду?.. За мной и так недоимка. Сын-то у меня перед смертию
с год хворал, так и за себя оброку не взнес… Да мне
с полугоря: взять-то
с меня нечего… Уж, брат, как ты там ни хитри, — шалишь: безответная
моя голова! (Мужик рассмеялся.) Уж он там как ни мудри, Кинтильян-то Семеныч, а уж…
Не знаю, чем я заслужил доверенность
моего нового приятеля, — только он, ни
с того ни
с сего, как говорится, «взял» да и рассказал мне довольно замечательный случай; а я вот и довожу теперь его рассказ до сведения благосклонного читателя.
Все
моя больная у меня
с ума нейдет.
Скажу вам без обиняков, больная
моя… как бы это того… ну, полюбила, что ли, меня… или нет, не то чтобы полюбила… а, впрочем… право, как это, того-с…
«Что
с вами?» — «Доктор, ведь я умру?» — «Помилуй Бог!» — «Нет, доктор, нет, пожалуйста, не говорите мне, что я буду жива… не говорите… если б вы знали… послушайте, ради Бога не скрывайте от меня
моего положения! — а сама так скоро дышит.
Чувствую я, что больная
моя себя губит; вижу, что не совсем она в памяти; понимаю также и то, что не почитай она себя при смерти, — не подумала бы она обо мне; а то ведь, как хотите, жутко умирать в двадцать пять лет, никого не любивши: ведь вот что ее мучило, вот отчего она,
с отчаянья, хоть за меня ухватилась, — понимаете теперь?
— Не стану я вас, однако, долее томить, да и мне самому, признаться, тяжело все это припоминать.
Моя больная на другой же день скончалась. Царство ей небесное (прибавил лекарь скороговоркой и со вздохом)! Перед смертью попросила она своих выйти и меня наедине
с ней оставить. «Простите меня, говорит, я, может быть, виновата перед вами… болезнь… но, поверьте, я никого не любила более вас… не забывайте же меня… берегите
мое кольцо…»
Не успел я ему ответить, не успела собака
моя с благородной важностью донести до меня убитую птицу, как послышались проворные шаги, и человек высокого росту,
с усами, вышел из чащи и
с недовольным видом остановился передо мной. Я извинился, как мог, назвал себя и предложил ему птицу, застреленную в его владениях.
Перед
моим отъездом из деревни я посетил старушку Радилову. Я нашел ее в гостиной; она играла
с Федором Михеичем в дурачки.
Ведь чуть в гроб отца
моего не вогнал, и точно вогнал бы, да сам, спасибо, умер:
с голубятни в пьяном виде свалился…
С отчаяньем ударил бедняк по клавишам, словно по барабану, заиграл как попало… «Я так и думал, — рассказывал он потом, — что
мой спаситель схватит меня за ворот и выбросит вон из дому». Но, к крайнему изумлению невольного импровизатора, помещик, погодя немного, одобрительно потрепал его по плечу. «Хорошо, хорошо, — промолвил он, — вижу, что знаешь; поди теперь отдохни».
Вот-с в один день говорит он мне: «Любезный друг
мой, возьми меня на охоту: я любопытствую узнать — в чем состоит эта забава».
Приход Ермолая, Владимира и человека
с странным прозвищем Сучок прервал
мои размышления.
— Рыба не любит ржавчины болотной, —
с важностью заметил
мой охотник.
Сучок побежал за шестом. Во все время
моего разговора
с бедным стариком охотник Владимир поглядывал на него
с презрительной улыбкой.
Другие бабы ничего, идут себе мимо
с корытами, переваливаются, а Феклиста поставит корыто наземь и станет его кликать: «Вернись, мол, вернись,
мой светик! ох, вернись, соколик!» И как утонул, Господь знает.
Ведь вот
с тех пор и Феклиста не в своем уме: придет, да и ляжет на том месте, где он утоп; ляжет, братцы
мои, да и затянет песенку, — помните, Вася-то все такую песенку певал, — вот ее-то она и затянет, а сама плачет, плачет, горько Богу жалится…
Я возвращался
с охоты в тряской тележке и, подавленный душным зноем летнего облачного дня (известно, что в такие дни жара бывает иногда еще несноснее, чем в ясные, особенно когда нет ветра), дремал и покачивался,
с угрюмым терпением предавая всего себя на съедение мелкой белой пыли, беспрестанно поднимавшейся
с выбитой дороги из-под рассохшихся и дребезжавших колес, — как вдруг внимание
мое было возбуждено необыкновенным беспокойством и тревожными телодвижениями
моего кучера, до этого мгновения еще крепче дремавшего, чем я.
Кучер
мой сперва уперся коленом в плечо коренной, тряхнул раза два дугой, поправил седелку, потом опять пролез под поводом пристяжной и, толкнув ее мимоходом в морду, подошел к колесу — подошел и, не спуская
с него взора, медленно достал из-под полы кафтана тавлинку, медленно вытащил за ремешок крышку, медленно всунул в тавлинку своих два толстых пальца (и два-то едва в ней уместились), помял-помял табак, перекосил заранее нос, понюхал
с расстановкой, сопровождая каждый прием продолжительным кряхтением, и, болезненно щурясь и моргая прослезившимися глазами, погрузился в глубокое раздумье.
Я
с удивлением приподнялся; до сих пор он едва отвечал на
мои вопросы, а то вдруг сам заговорил.
— Лучше… лучше. Там места привольные, речные, гнездо наше; а здесь теснота, сухмень… Здесь мы осиротели. Там у нас, на Красивой-то на Мечи, взойдешь ты на холм, взойдешь — и, Господи Боже
мой, что это? а?.. И река-то, и луга, и лес; а там церковь, а там опять пошли луга. Далече видно, далече. Вот как далеко видно… Смотришь, смотришь, ах ты, право! Ну, здесь точно земля лучше: суглинок, хороший суглинок, говорят крестьяне; да
с меня хлебушка-то всюду вдоволь народится.
Видя, что все
мои усилия заставить его опять разговориться оставались тщетными, я отправился на ссечки. Притом же и жара немного спала; но неудача, или, как говорят у нас, незадача
моя, продолжалась, и я
с одним коростелем и
с новой осью вернулся в выселки. Уже подъезжая ко двору, Касьян вдруг обернулся ко мне.
В избе Аннушки не было; она уже успела прийти и оставить кузов
с грибами. Ерофей приладил новую ось, подвергнув ее сперва строгой и несправедливой оценке; а через час я выехал, оставив Касьяну немного денег, которые он сперва было не принял, но потом, подумав и подержав их на ладони, положил за пазуху. В течение этого часа он не произнес почти ни одного слова; он по-прежнему стоял, прислонясь к воротам, не отвечал на укоризны
моего кучера и весьма холодно простился со мной.
С неудовольствием, выражавшимся даже на его затылке, сидел он на козлах и страх желал заговорить со мной, но в ожидании первого
моего вопроса ограничивался легким ворчанием вполголоса и поучительными, а иногда язвительными речами, обращенными к лошадям.
«
С ними надобно обращаться, как
с детьми, — говорит он в таком случае, — невежество, mon cher; il faut prendre cela en considération» [Дорогой
мой; надо принять это во внимание (фр.).].
Сам же, в случае так называемой печальной необходимости, резких и порывистых движений избегает и голоса возвышать не любит, но более тычет рукою прямо, спокойно приговаривая: «Ведь я тебя просил, любезный
мой», или: «Что
с тобою, друг
мой, опомнись», — причем только слегка стискивает зубы и кривит рот.
— Ведь я тебя спрашиваю, любезный
мой? — спокойно продолжал Аркадий Павлыч, не спуская
с него глаз.
— Pardon, mon cher, — промолвил он
с приятной улыбкой, дружески коснувшись рукой до
моего колена, и снова уставился на камердинера. — Ну, ступай, — прибавил он после небольшого молчания, поднял брови и позвонил.
Ах, Боже
мой, да в таком случае я
с вами поеду.
При каждом спуске
с горы Аркадий Павлыч держал краткую, но сильную речь кучеру, из чего я мог заключить, что
мой знакомец порядочный трус.
Со всем тем, ехали мы довольно долго; я сидел в одной коляске
с Аркадием Павлычем и под конец путешествия почувствовал тоску смертельную, тем более, что в течение нескольких часов
мой знакомец совершенно выдохся и начинал уже либеральничать.
— Да ведь, отцы вы наши, — для кого хорошо? для нашего брата, мужика, хорошо; а ведь вы… ах вы, отцы
мои, милостивцы, ах вы, отцы
мои!.. Простите меня, дурака,
с ума спятил, ей-богу одурел вовсе.
(Аркадий Павлыч шагнул вперед, да, вероятно, вспомнил о
моем присутствии, отвернулся и положил руки в карманы.) Je vous demande bien pardon, mon cher [Прошу извинить меня, дорогой
мой (фр.)], — сказал он
с принужденной улыбкой, значительно понизив голос.
Часа два спустя я уже был в Рябове и вместе
с Анпадистом, знакомым мне мужиком, собирался на охоту. До самого
моего отъезда Пеночкин дулся на Софрона. Заговорил я
с Анпадистом о шипиловских крестьянах, о г. Пеночкине, спросил его, не знает ли он тамошнего бурмистра.
Уже несколько часов бродил я
с ружьем по полям и, вероятно, прежде вечера не вернулся бы в постоялый двор на большой Курской дороге, где ожидала меня
моя тройка, если б чрезвычайно мелкий и холодный дождь, который
с самого утра, не хуже старой девки, неугомонно и безжалостно приставал ко мне, не заставил меня наконец искать где-нибудь поблизости хотя временного убежища.
Я оглянулся: вдоль перегородки, отделявшей
мою комнату от конторы, стоял огромный кожаный диван; два стула, тоже кожаных,
с высочайшими спинками, торчали по обеим сторонам единственного окна, выходившего на улицу.
На одной изображена была легавая собака
с голубым ошейником и надписью: «Вот
моя отрада»; у ног собаки текла река, а на противоположном берегу реки под сосною сидел заяц непомерной величины,
с приподнятым ухом.
Собака
моя, нимало не медля,
с сверхъестественными усилиями залезла под диван и, по-видимому, нашла там много пыли, потому что расчихалась страшно.
Толстяк
с досадой махнул рукой и указал на
мою комнату.
Я бы не побоялся его угрозы и уже протянул было руку; но, к крайнему
моему изумлению, он одним поворотом сдернул
с локтей мужика кушак, схватил его за шиворот, нахлобучил ему шапку на глаза, растворил дверь и вытолкнул его вон.
Я уже имел честь представить вам, благосклонные читатели, некоторых
моих господ соседей; позвольте же мне теперь, кстати (для нашего брата писателя всё кстати), познакомить вас еще
с двумя помещиками, у которых я часто охотился,
с людьми весьма почтенными, благонамеренными и пользующимися всеобщим уважением нескольких уездов.
Перед лицами высшими Хвалынский большей частью безмолвствует, а к лицам низшим, которых, по-видимому, презирает, но
с которыми только и знается, держит речи отрывистые и резкие, беспрестанно употребляя выраженья, подобные следующим: «Это, однако, вы пус-тя-ки говорите», или: «Я, наконец, вынужденным нахожусь, милосвый сдарь
мой, вам поставить на вид», или: «Наконец вы должны, однако же, знать,
с кем имеете дело», и пр.