Много видал он на своем веку, пережил не один десяток мелких дворян, заезжавших к нему за «очищенным», знает все, что делается на сто верст кругом, и никогда не пробалтывается,
не показывает даже виду, что ему и то известно, чего не подозревает самый проницательный становой.
Неточные совпадения
— А вот это, — подхватил Радилов, указывая мне на человека высокого и худого, которого я при входе в гостиную
не заметил, — это Федор Михеич… Ну-ка, Федя,
покажи свое искусство гостю. Что ты забился в угол-то?
— Ну, подойди, подойди, — заговорил старик, — чего стыдишься? Благодари тетку, прощен… Вот, батюшка, рекомендую, — продолжал он,
показывая на Митю, — и родной племянник, а
не слажу никак. Пришли последние времена! (Мы друг другу поклонились.) Ну, говори, что ты там такое напутал? За что на тебя жалуются, сказывай.
— У рыбы кровь холодная, — возразил он с уверенностию, — рыба тварь немая. Она
не боится,
не веселится; рыба тварь бессловесная. Рыба
не чувствует, в ней и кровь
не живая… Кровь, — продолжал он, помолчав, — святое дело кровь! Кровь солнышка Божия
не видит, кровь от свету прячется… великий грех
показать свету кровь, великий грех и страх… Ох, великий!
— Изволь… и такие есть, изволь… Назар, Назар,
покажи барину серенького меринка, знаешь, что с краю-то стоит, да гнедую с лысиной, а
не то — другую гнедую, что от Красотки, знаешь?
Показали других. Я наконец выбрал одну, подешевле. Начали мы торговаться. Г-н Чернобай
не горячился, говорил так рассудительно, с такою важностью призывал Господа Бога во свидетели, что я
не мог
не «почтить старичка»: дал задаток.
Да разве я в своих холопьях
не вольна?» — «Да ведь она
не ваша!» — «Ну, уж про это Марья Ильинична знает;
не ваше, батюшка, дело; а вот я ужо Матрешке-то
покажу, чья она холопка».
Мимо его меня, бывало, сечь водили, и матушка моя мне, в таких случаях, всегда на него
показывала, приговаривая: он бы еще тебя
не так.
— Хотите, я вам
покажу свою свору? — спросил меня Чертопханов и,
не дождавшись ответа, позвал Карпа.
— Лейба! — подхватил Чертопханов. — Лейба, ты хотя еврей и вера твоя поганая, а душа у тебя лучше иной христианской! Сжалься ты надо мною! Одному мне ехать незачем, один я этого дела
не обломаю. Я горячка — а ты голова, золотая голова! Племя ваше уж такое: без науки все постигло! Ты, может, сомневаешься: откуда, мол, у него деньги? Пойдем ко мне в комнату, я тебе и деньги все
покажу. Возьми их, крест с шеи возьми — только отдай мне Малек-Аделя, отдай, отдай!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу
не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Неточные совпадения
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же
покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
— Ах, батюшка! ах, благодетель мой! — вскрикнул Плюшкин,
не замечая от радости, что у него из носа выглянул весьма некартинно табак, на образец густого кофия, и полы халата, раскрывшись,
показали платье,
не весьма приличное для рассматриванья.
Бонапарт ты проклятый!» Потом прикрикнул на всех: «Эй вы, любезные!» — и стегнул по всем по трем уже
не в виде наказания, но чтобы
показать, что был ими доволен.
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова,
показав во всех чертах лица своего и в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может быть, и
не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела.
Несколько вопросов, им сделанных,
показали в госте
не только любознательность, но и основательность; ибо прежде всего расспросил он, сколько у каждого из них душ крестьян и в каком положении находятся их имения, а потом уже осведомился, как имя и отчество.