Неточные совпадения
За несколько медных грошей баба
отдает «орлу»
не только всякую ненужную тряпицу, но часто даже мужнину рубаху и собственную паневу.
И надобно было
отдать ей справедливость:
не было еще такой горничной у моей жены, решительно
не было; услужлива, скромна, послушна — просто все, что требуется.
Аксинье поручили надзор за тирольской коровой, купленной в Москве за большие деньги, но, к сожалению, лишенной всякой способности воспроизведения и потому со времени приобретения
не дававшей молока; ей же на руки
отдали хохлатого дымчатого селезня, единственную «господскую» птицу; детям, по причине малолетства,
не определили никаких должностей, что, впрочем, нисколько
не помешало им совершенно облениться.
— Миловидка, Миловидка… Вот граф его и начал упрашивать: «Продай мне, дескать, твою собаку: возьми, что хочешь». — «Нет, граф, говорит, я
не купец: тряпицы ненужной
не продам, а из чести хоть жену готов уступить, только
не Миловидку… Скорее себя самого в полон
отдам». А Алексей Григорьевич его похвалил: «Люблю», — говорит. Дедушка-то ваш ее назад в карете повез; а как умерла Миловидка, с музыкой в саду ее похоронил — псицу похоронил и камень с надписью над псицей поставил.
—
Не на твои ли деньги? ась? Ну, ну, хорошо, скажу ему, скажу. Только
не знаю, — продолжал старик с недовольным лицом, — этот Гарпенченко, прости Господи, жила: векселя скупает, деньги в рост
отдает, именья с молотка приобретает… И кто его в нашу сторону занес? Ох, уж эти мне заезжие!
Не скоро от него толку добьешься; а впрочем, посмотрим.
С людьми же, стоящими на низших ступенях общества, он обходится еще страннее: вовсе на них
не глядит и, прежде чем объяснит им свое желание или
отдаст приказ, несколько раз сряду, с озабоченным и мечтательным видом, повторит: «Как тебя зовут?.. как тебя зовут?», ударяя необыкновенно резко на первом слове «как», а остальные произнося очень быстро, что придает всей поговорке довольно близкое сходство с криком самца-перепела.
Впрочем, в деле хозяйничества никто у нас еще
не перещеголял одного петербургского важного чиновника, который, усмотрев из донесений своего приказчика, что овины у него в имении часто подвергаются пожарам, отчего много хлеба пропадает, —
отдал строжайший приказ; вперед до тех пор
не сажать снопов в овин, пока огонь совершенно
не погаснет.
— Да притом, — продолжал он, — и мужики-то плохие, опальные. Особенно там две семьи; еще батюшка покойный, дай Бог ему царство небесное, их
не жаловал, больно
не жаловал. А у меня, скажу вам, такая примета: коли отец вор, то и сын вор; уж там как хотите… О, кровь, кровь — великое дело! Я, признаться вам откровенно, из тех-то двух семей и без очереди в солдаты
отдавал и так рассовывал — кой-куды; да
не переводятся, что будешь делать? Плодущи, проклятые.
Вот как стукнуло мне шестнадцать лет, матушка моя, нимало
не медля, взяла да прогнала моего французского гувернера, немца Филиповича из нежинских греков; свезла меня в Москву, записала в университет, да и
отдала всемогущему свою душу, оставив меня на руки родному дяде моему, стряпчему Колтуну-Бабуре, птице,
не одному Щигровскому уезду известной.
«Что ж? — решил он наконец, — коли
не смилостивится жид,
не захочет еще подождать —
отдам я ему дом и землю, а сам на коня, куда глаза глядят!
— Лейба! — подхватил Чертопханов. — Лейба, ты хотя еврей и вера твоя поганая, а душа у тебя лучше иной христианской! Сжалься ты надо мною! Одному мне ехать незачем, один я этого дела
не обломаю. Я горячка — а ты голова, золотая голова! Племя ваше уж такое: без науки все постигло! Ты, может, сомневаешься: откуда, мол, у него деньги? Пойдем ко мне в комнату, я тебе и деньги все покажу. Возьми их, крест с шеи возьми — только
отдай мне Малек-Аделя,
отдай,
отдай!
Татарину ее
отдать, собакам на снедь — другого она
не стоит…
Когда его хоронили, гроб его провожали два человека: казачок Перфишка да Мошель Лейба. Весть о кончине Чертопханова каким-то образом дошла до жида, и он
не преминул
отдать последний долг своему благодетелю.
Вошедший на минутку Ермолай начал меня уверять, что «этот дурак (вишь, полюбилось слово! — заметил вполголоса Филофей), этот дурак совсем счету деньгам
не знает», — и кстати напомнил мне, как лет двадцать тому назад постоялый двор, устроенный моей матушкой на бойком месте, на перекрестке двух больших дорог, пришел в совершенный упадок оттого, что старый дворовый, которого посадили туда хозяйничать, действительно
не знал счета деньгам, а ценил их по количеству — то есть
отдавал, например, серебряный четвертак за шесть медных пятаков, причем, однако, сильно ругался.
Подивился бы я тут, как это Филофей в подобную минуту может еще о своих лошадях заботиться, да, признаюсь, мне самому было
не до него… «Неужто же убьют? — твердил я мысленно. — За что? Ведь я им все
отдам, что у меня есть».
Неточные совпадения
Хлестаков. Да, если вы
не согласитесь
отдать руки Марьи Антоновны, то я черт знает что готов…
«Давно мы
не работали, // Давайте — покосим!» // Семь баб им косы
отдали. // Проснулась, разгорелася // Привычка позабытая // К труду! Как зубы с голоду, // Работает у каждого // Проворная рука. // Валят траву высокую, // Под песню, незнакомую // Вахлацкой стороне; // Под песню, что навеяна // Метелями и вьюгами // Родимых деревень: // Заплатова, Дырявина, // Разутова, Знобишина, // Горелова, Неелова — // Неурожайка тож…
Уж сумма вся исполнилась, // А щедрота народная // Росла: — Бери, Ермил Ильич, //
Отдашь,
не пропадет! — // Ермил народу кланялся // На все четыре стороны, // В палату шел со шляпою, // Зажавши в ней казну. // Сдивилися подьячие, // Позеленел Алтынников, // Как он сполна всю тысячу // Им выложил на стол!.. //
Не волчий зуб, так лисий хвост, — // Пошли юлить подьячие, // С покупкой поздравлять! // Да
не таков Ермил Ильич, //
Не молвил слова лишнего. // Копейки
не дал им!
Судья, который,
не убояся ни мщения, ни угроз сильного,
отдал справедливость беспомощному, в моих глазах герой.
Г-жа Простакова. Старинные люди, мой отец!
Не нынешний был век. Нас ничему
не учили. Бывало, добры люди приступят к батюшке, ублажают, ублажают, чтоб хоть братца
отдать в школу. К статью ли, покойник-свет и руками и ногами, Царство ему Небесное! Бывало, изволит закричать: прокляну ребенка, который что-нибудь переймет у басурманов, и
не будь тот Скотинин, кто чему-нибудь учиться захочет.