Неточные совпадения
Солнце так и било с синего, потемневшего неба; прямо перед нами,
на другом берегу, желтело овсяное
поле, кое-где проросшее полынью, и хоть бы один колос пошевельнулся.
Кузнечики трещали в порыжелой траве; перепела кричали как бы нехотя; ястреба плавно носились над
полями и часто останавливались
на месте, быстро махая крылами и распустив хвост веером.
Однажды осенью,
на возвратном пути с отъезжего
поля, я простудился и занемог.
Одни липы по-прежнему росли себе
на славу и теперь, окруженные распаханными
полями, гласят нашему ветреному племени о «прежде почивших отцах и братиях».
«Ну, ну, ну!» — грозно кричал
на него Ермолай, и Сучок карабкался, болтал ногами, прыгал и таки выбирался
на более мелкое место, но даже в крайности не решался хвататься за
полу моего сюртука.
Я вышел
на опушку кустов и побрел по
полю межой.
В жаркую летнюю пору лошадей выгоняют у нас
на ночь кормиться в
поле: днем мухи и оводы не дали бы им покоя.
Итак, я лежал под кустиком в стороне и поглядывал
на мальчиков. Небольшой котельчик висел над одним из огней; в нем варились «картошки». Павлуша наблюдал за ним и, стоя
на коленях, тыкал щепкой в закипавшую воду. Федя лежал, опершись
на локоть и раскинув
полы своего армяка. Ильюша сидел рядом с Костей и все так же напряженно щурился. Костя понурил немного голову и глядел куда-то вдаль. Ваня не шевелился под своей рогожей. Я притворился спящим. Понемногу мальчики опять разговорились.
Высыпал весь народ
на улицу, в
поле, ждет, что будет.
Я поглядел кругом: торжественно и царственно стояла ночь; сырую свежесть позднего вечера сменила полуночная сухая теплынь, и еще долго было ей лежать мягким пологом
на заснувших
полях; еще много времени оставалось до первого лепета, до первых шорохов и шелестов утра, до первых росинок зари.
Узкие тропинки тянулись по
полям, пропадали в лощинках, вились по пригоркам, и
на одной из них, которой в пятистах шагах впереди от нас приходилось пересекать нашу дорогу, различил я какой-то поезд.
Уже несколько часов бродил я с ружьем по
полям и, вероятно, прежде вечера не вернулся бы в постоялый двор
на большой Курской дороге, где ожидала меня моя тройка, если б чрезвычайно мелкий и холодный дождь, который с самого утра, не хуже старой девки, неугомонно и безжалостно приставал ко мне, не заставил меня наконец искать где-нибудь поблизости хотя временного убежища.
— Бей, бей, — подхватил мужик свирепым голосом, — бей,
на,
на, бей… (Девочка торопливо вскочила с
полу и уставилась
на него.) Бей! бей!
Вячеслав Илларионович ужасный охотник до прекрасного
пола и, как только увидит у себя в уездном городе
на бульваре хорошенькую особу, немедленно пустится за нею вслед, но тотчас же и захромает, — вот что замечательное обстоятельство.
Разве в хороший летний день велит заложить беговые дрожки и съездит в
поле на хлеба посмотреть да васильков нарвать.
Правда, иногда (особенно в дождливое время) не слишком весело скитаться по проселочным дорогам, брать «целиком», останавливать всякого встречного мужика вопросом: «Эй, любезный! как бы нам проехать в Мордовку?», а в Мордовке выпытывать у тупоумной бабы (работники-то все в
поле): далеко ли до постоялых двориков
на большой дороге, и как до них добраться, и, проехав верст десять, вместо постоялых двориков, очутиться в помещичьем, сильно разоренном сельце Худобубнове, к крайнему изумлению целого стада свиней, погруженных по уши в темно-бурую грязь
на самой середине улицы и нисколько не ожидавших, что их обеспокоят.
Он перекрестился, положил
полу своей шинели себе
на руку, взял недоуздок и передал мне лошадь.
Какие они им подносят перспективные виды собственных комнат с щеткой
на правом плане, грядкой сору
на вылощенном
полу, желтым самоваром
на столе возле окна и самим хозяином, в халате и ермолке, с ярким бликом света
на щеке!
Николай Иваныч нагнулся, достал, кряхтя, с
полу осьмуху и поставил ее
на стол.
Яков зарылся у себя в карманах, достал грош и наметил его зубом. Рядчик вынул из-под
полы кафтана новый кожаный кошелек, не торопясь распутал шнурок и, насыпав множество мелочи
на руку, выбрал новенький грош. Обалдуй подставил свой затасканный картуз с обломанным и отставшим козырьком; Яков кинул в него свой грош, рядчик — свой.
Она было вскрикнула, да я ей погрозил и показал
на задворье, в
поле.
Порывистый ветер быстро мчался мне навстречу через желтое, высохшее жнивье; торопливо вздымаясь перед ним, стремились мимо, через дорогу, вдоль опушки, маленькие, покоробленные листья; сторона рощи, обращенная стеною в
поле, вся дрожала и сверкала мелким сверканьем, четко, но не ярко;
на красноватой траве,
на былинках,
на соломинках — всюду блестели и волновались бесчисленные нити осенних паутин.
Высоко надо мной, тяжело и резко рассекая воздух крылами, пролетел осторожный ворон, повернул голову, посмотрел
на меня сбоку, взмыл и, отрывисто каркая, скрылся за лесом; большое стадо голубей резво пронеслось с гумна и, внезапно закружившись столбом, хлопотливо расселось по
полю — признак осени!
— Нет, выпозвольте. Во-первых, я говорю по-французски не хуже вас, а по-немецки даже лучше; во-вторых, я три года провел за границей: в одном Берлине прожил восемь месяцев. Я Гегеля изучил, милостивый государь, знаю Гете наизусть; сверх того, я долго был влюблен в дочь германского профессора и женился дома
на чахоточной барышне, лысой, но весьма замечательной личности. Стало быть, я вашего
поля ягода; я не степняк, как вы полагаете… Я тоже заеден рефлексией, и непосредственного нет во мне ничего.
В одно прекрасное утро родилась
на мой счет сплетня (кто ее произвел
на свет Божий, не знаю: должно быть, какая-нибудь старая дева мужеского
пола, — таких старых дев в Москве пропасть), родилась и принялась пускать отпрыски и усики, словно земляника.
Приходская наша церковь невелика, стара, иконостас почернел, стены голые, кирпичный
пол местами выбит;
на каждом клиросе большой старинный образ.
Отцу Пантелея Еремеича досталось имение уже разоренное; он в свою очередь тоже сильно «пожуировал» и, умирая, оставил единственному своему наследнику Пантелею заложенное сельцо Бессоново, с тридцатью пятью душами мужеска и семидесятью шестью женска
пола да четырнадцать десятин с осьминником неудобной земли в пустоши Колобродовой,
на которые, впрочем, никаких крепостей в бумагах покойника не оказалось.
На жидке не было шапки: он держал ее под мышкой, ноги он вдел не в самые стремена, а в ремни стремян; разорванные
полы его кафтана висели с обеих сторон седла.
Бывало, сядет он
на Малек-Аделя и поедет — не по соседям, он с ними по-прежнему не знался, а через их
поля, мимо усадеб…
А то прослышит, что где-нибудь охота проявилась — в отъезжее
поле богатый барин собрался, — он сейчас туда — и гарцует в отдалении,
на горизонте, удивляя всех зрителей красотой и быстротою своего коня и близко никого к себе не подпуская.
Конюшня находилась
на самом конце двора; одной стеной она выходила в
поле.
Он почти постоянно, если можно так выразиться, экзаменовал Малек-Аделя; уезжал
на нем куда-нибудь подальше в
поле и ставил его
на пробу; или уходил украдкой в конюшню, запирал за собою дверь и, ставши перед самой головой коня, заглядывал ему в глаза, спрашивал шепотом: «Ты ли это?
Вот что думалось иногда Чертопханову, и горечью отзывались в нем эти думы. Зато в другое время пустит он своего коня во всю прыть по только что вспаханному
полю или заставит его соскочить
на самое дно размытого оврага и по самой круче выскочить опять, и замирает в нем сердце от восторга, громкое гикание вырывается из уст, и знает он, знает наверное, что это под ним настоящий, несомненный Малек-Адель, ибо какая другая лошадь в состоянии сделать то, что делает эта?
Чертопханов толкнул его ногою, примолвив: «Вставай, ворона!» Потом отвязал недоуздок от яслей, снял и сбросил
на землю попону — и, грубо повернув в стойле послушную лошадь, вывел ее вон
на двор, а со двора в
поле, к крайнему изумлению сторожа, который никак не мог понять, куда это барин отправляется ночью, с невзнузданною лошадью в поводу?
Лежу я в тарантасе по-прежнему, а вокруг тарантаса — и
на пол-аршина, не более, от его края — водная гладь, освещенная луною, дробится и дрожит мелкой, четкой рябью.
Сороки перелетают с ракиты
на ракиту; бабы, с длинными граблями в руках, бредут в
поле; прохожий человек в поношенном нанковом кафтане, с котомкой за плечами, плетется усталым шагом; грузная помещичья карета, запряженная шестериком рослых и разбитых лошадей, плывет вам навстречу.