Неточные совпадения
В первый же день
моего знакомства с г. Полутыкиным он пригласил меня
на ночь к себе.
«А вот это
моя контора, — сказал мне вдруг г-н Полутыкин, указывая
на небольшой низенький домик, — хотите зайти?» — «Извольте».
Лет двадцать пять тому назад изба у него сгорела; вот и пришел он к
моему покойному батюшке и говорит: дескать, позвольте мне, Николай Кузьмич, поселиться у вас в лесу
на болоте.
Четверть часа спустя Федя с фонарем проводил меня в сарай. Я бросился
на душистое сено, собака свернулась у ног
моих; Федя пожелал мне доброй ночи, дверь заскрипела и захлопнулась. Я довольно долго не мог заснуть. Корова подошла к двери, шумно дохнула раза два, собака с достоинством
на нее зарычала; свинья прошла мимо, задумчиво хрюкая; лошадь где-то в близости стала жевать сено и фыркать… я, наконец, задремал.
Вечером мы с охотником Ермолаем отправились
на «тягу»… Но, может быть, не все
мои читатели знают, что такое тяга. Слушайте же, господа.
Я поднял голову: перед огнем,
на опрокинутой кадке, сидела мельничиха и разговаривала с
моим охотником.
Долго противился я искушению прилечь где-нибудь в тени хоть
на мгновение; долго
моя неутомимая собака продолжала рыскать по кустам, хотя сама, видимо, ничего не ожидала путного от своей лихорадочной деятельности.
Племяннику
моему лоб забрила:
на новое платье щеколат ей обронил… и не одному ему забрила лоб.
Степушка встрепенулся. Мужик подсел к нам. Мы опять приумолкли.
На другом берегу кто-то затянул песню, да такую унылую… Пригорюнился
мой бедный Влас…
— Однако, — продолжал он, —
на другой день больной, в противность
моим ожиданиям, не полегчило.
Приподнимется, бедняжка, с
моею помощью, примет и взглянет
на меня… сердце у меня так и покатится.
— Не стану я вас, однако, долее томить, да и мне самому, признаться, тяжело все это припоминать.
Моя больная
на другой же день скончалась. Царство ей небесное (прибавил лекарь скороговоркой и со вздохом)! Перед смертью попросила она своих выйти и меня наедине с ней оставить. «Простите меня, говорит, я, может быть, виновата перед вами… болезнь… но, поверьте, я никого не любила более вас… не забывайте же меня… берегите
мое кольцо…»
Мы вошли в дом. Молодой малый, в длинном кафтане из синего толстого сукна, встретил нас
на крыльце. Радилов тотчас приказал ему поднести водки Ермолаю;
мой охотник почтительно поклонился спине великодушного дателя. Из передней, заклеенной разными пестрыми картинами, завешенной клетками, вошли мы в небольшую комнатку — кабинет Радилова. Я снял свои охотничьи доспехи, поставил ружье в угол; малый в длиннополом сюртуке хлопотливо обчистил меня.
— Тоже был помещик, — продолжал
мой новый приятель, — и богатый, да разорился — вот проживает теперь у меня… А в свое время считался первым по губернии хватом; двух жен от мужей увез, песельников держал, сам певал и плясал мастерски… Но не прикажете ли водки? ведь уж обед
на столе.
А то вскочит и закричит: «Пляши, народ Божий,
на свою потеху и
мое утешение!» Ну, ты и пляши, хоть умирай, а пляши.
А то, в бытность
мою в Москве, затеял садку такую, какой
на Руси не бывало: всех как есть охотников со всего царства к себе в гости пригласил и день назначил, и три месяца сроку дал.
Кричит: «Нет! меня вам не провести! нет, не
на того наткнулись! планы сюда! землемера мне подайте, христопродавца подайте сюда!» — «Да какое, наконец, ваше требование?» — «Вот дурака нашли! эка! вы думаете: я вам так-таки сейчас
мое требование и объявлю?.. нет, вы планы сюда подайте, вот что!» А сам рукой стучит по планам.
Королев-то, Александр Владимирович, сидит,
мой голубчик, в углу, набалдашник
на палке покусывает да только головой качает.
Вот-с в один день говорит он мне: «Любезный друг
мой, возьми меня
на охоту: я любопытствую узнать — в чем состоит эта забава».
На случай
моего приезда к господскому столу рыбу поставляй, слышишь?..
— А я, батюшка, не жалуюсь. И слава Богу, что в рыболовы произвели. А то вот другого, такого же, как я, старика — Андрея Пупыря — в бумажную фабрику, в черпальную, барыня приказала поставить. Грешно, говорит, даром хлеб есть… А Пупырь-то еще
на милость надеялся: у него двоюродный племянник в барской конторе сидит конторщиком; доложить обещался об нем барыне, напомнить. Вот те и напомнил!.. А Пупырь в
моих глазах племяннику-то в ножки кланялся.
Сучок побежал за шестом. Во все время
моего разговора с бедным стариком охотник Владимир поглядывал
на него с презрительной улыбкой.
Владимиру было поручено выбрасывать ее вон посредством ковша, похищенного
на всякий случай
моим предусмотрительным охотником у зазевавшейся бабы.
«Ну, ну, ну!» — грозно кричал
на него Ермолай, и Сучок карабкался, болтал ногами, прыгал и таки выбирался
на более мелкое место, но даже в крайности не решался хвататься за полу
моего сюртука.
Мальчики сидели вокруг их; тут же сидели и те две собаки, которым так было захотелось меня съесть. Они еще долго не могли примириться с
моим присутствием и, сонливо щурясь и косясь
на огонь, изредка рычали с необыкновенным чувством собственного достоинства; сперва рычали, а потом слегка визжали, как бы сожалея о невозможности исполнить свое желание. Всех мальчиков было пять: Федя, Павлуша, Ильюша, Костя и Ваня. (Из их разговоров я узнал их имена и намерен теперь же познакомить с ними читателя.)
Уж он ходил, ходил, братцы
мои, — нет! не может найти дороги; а уж ночь
на дворе.
Уж Гаврила было и встал, послушался было русалки, братцы
мои, да, знать, Господь его надоумил: положил-таки
на себя крест…
Ведь вот с тех пор и Феклиста не в своем уме: придет, да и ляжет
на том месте, где он утоп; ляжет, братцы
мои, да и затянет песенку, — помните, Вася-то все такую песенку певал, — вот ее-то она и затянет, а сама плачет, плачет, горько Богу жалится…
Я возвращался с охоты в тряской тележке и, подавленный душным зноем летнего облачного дня (известно, что в такие дни жара бывает иногда еще несноснее, чем в ясные, особенно когда нет ветра), дремал и покачивался, с угрюмым терпением предавая всего себя
на съедение мелкой белой пыли, беспрестанно поднимавшейся с выбитой дороги из-под рассохшихся и дребезжавших колес, — как вдруг внимание
мое было возбуждено необыкновенным беспокойством и тревожными телодвижениями
моего кучера, до этого мгновения еще крепче дремавшего, чем я.
На него-то поглядывал
мой кучер.
— Вон кто виноват! — сказал
мой кучер, указывая кнутом
на поезд, который успел уже свернуть
на дорогу и приближался к нам, — уж я всегда это замечал, — продолжал он, — это примета верная — встретить покойника… Да.
Кучер
мой бережно вложил тавлинку в карман, надвинул шляпу себе
на брови, без помощи рук, одним движением головы, и задумчиво полез
на облучок.
Мы действительно добрались до выселков, хотя правое переднее колесо едва держалось и необыкновенно странно вертелось.
На одном пригорке оно чуть-чуть не слетело; но кучер
мой закричал озлобленным голосом, и мы благополучно спустились.
Старик неохотно встал и вышел за мной
на улицу. Кучер
мой находился в раздраженном состоянии духа: он собрался было попоить лошадей, но воды в колодце оказалось чрезвычайно мало, и вкус ее был нехороший, а это, как говорят кучера, первое дело… Однако при виде старика он осклабился, закивал головой и воскликнул...
— Лучше… лучше. Там места привольные, речные, гнездо наше; а здесь теснота, сухмень… Здесь мы осиротели. Там у нас,
на Красивой-то
на Мечи, взойдешь ты
на холм, взойдешь — и, Господи Боже
мой, что это? а?.. И река-то, и луга, и лес; а там церковь, а там опять пошли луга. Далече видно, далече. Вот как далеко видно… Смотришь, смотришь, ах ты, право! Ну, здесь точно земля лучше: суглинок, хороший суглинок, говорят крестьяне; да с меня хлебушка-то всюду вдоволь народится.
Видя, что все
мои усилия заставить его опять разговориться оставались тщетными, я отправился
на ссечки. Притом же и жара немного спала; но неудача, или, как говорят у нас, незадача
моя, продолжалась, и я с одним коростелем и с новой осью вернулся в выселки. Уже подъезжая ко двору, Касьян вдруг обернулся ко мне.
В избе Аннушки не было; она уже успела прийти и оставить кузов с грибами. Ерофей приладил новую ось, подвергнув ее сперва строгой и несправедливой оценке; а через час я выехал, оставив Касьяну немного денег, которые он сперва было не принял, но потом, подумав и подержав их
на ладони, положил за пазуху. В течение этого часа он не произнес почти ни одного слова; он по-прежнему стоял, прислонясь к воротам, не отвечал
на укоризны
моего кучера и весьма холодно простился со мной.
С неудовольствием, выражавшимся даже
на его затылке, сидел он
на козлах и страх желал заговорить со мной, но в ожидании первого
моего вопроса ограничивался легким ворчанием вполголоса и поучительными, а иногда язвительными речами, обращенными к лошадям.
— Pardon, mon cher, — промолвил он с приятной улыбкой, дружески коснувшись рукой до
моего колена, и снова уставился
на камердинера. — Ну, ступай, — прибавил он после небольшого молчания, поднял брови и позвонил.
— Батюшка, разорил вконец. Двух сыновей, батюшка, без очереди в некруты отдал, а теперя и третьего отнимает. Вчера, батюшка, последнюю коровушку со двора свел и хозяйку
мою избил — вон его милость. (Он указал
на старосту.)
Часа два спустя я уже был в Рябове и вместе с Анпадистом, знакомым мне мужиком, собирался
на охоту. До самого
моего отъезда Пеночкин дулся
на Софрона. Заговорил я с Анпадистом о шипиловских крестьянах, о г. Пеночкине, спросил его, не знает ли он тамошнего бурмистра.
Ведь он такой пес, собака, прости, Господи,
мое прегрешенье, знает,
на кого налечь.
Уже несколько часов бродил я с ружьем по полям и, вероятно, прежде вечера не вернулся бы в постоялый двор
на большой Курской дороге, где ожидала меня
моя тройка, если б чрезвычайно мелкий и холодный дождь, который с самого утра, не хуже старой девки, неугомонно и безжалостно приставал ко мне, не заставил меня наконец искать где-нибудь поблизости хотя временного убежища.
В сопровождении
моей продрогшей собаки взошел я
на крылечко, в сени, отворил дверь, но, вместо обыкновенных принадлежностей избы, увидал несколько столов, заваленных бумагами, два красных шкафа, забрызганные чернильницы, оловянные песочницы в пуд весу, длиннейшие перья и прочее.
Я оглянулся: вдоль перегородки, отделявшей
мою комнату от конторы, стоял огромный кожаный диван; два стула, тоже кожаных, с высочайшими спинками, торчали по обеим сторонам единственного окна, выходившего
на улицу.
На одной изображена была легавая собака с голубым ошейником и надписью: «Вот
моя отрада»; у ног собаки текла река, а
на противоположном берегу реки под сосною сидел заяц непомерной величины, с приподнятым ухом.
До дому еще было верст восемь;
моя добрая рысистая кобыла бодро бежала по пыльной дороге, изредка похрапывая и шевеля ушами; усталая собака, словно привязанная, ни
на шаг не отставала от задних колес.
Мы пошли: Бирюк впереди, я за ним. Бог его знает, как он узнавал дорогу, но он останавливался только изредка, и то для того, чтобы прислушиваться к стуку топора. «Вишь, — бормотал он сквозь зубы, — слышите? слышите?» — «Да где?» Бирюк пожимал плечами. Мы спустились в овраг, ветер затих
на мгновенье — мерные удары ясно достигли до
моего слуха. Бирюк глянул
на меня и качнул головой. Мы пошли далее по мокрому папоротнику и крапиве. Глухой и продолжительный гул раздался…
Я бы не побоялся его угрозы и уже протянул было руку; но, к крайнему
моему изумлению, он одним поворотом сдернул с локтей мужика кушак, схватил его за шиворот, нахлобучил ему шапку
на глаза, растворил дверь и вытолкнул его вон.
Перед лицами высшими Хвалынский большей частью безмолвствует, а к лицам низшим, которых, по-видимому, презирает, но с которыми только и знается, держит речи отрывистые и резкие, беспрестанно употребляя выраженья, подобные следующим: «Это, однако, вы пус-тя-ки говорите», или: «Я, наконец, вынужденным нахожусь, милосвый сдарь
мой, вам поставить
на вид», или: «Наконец вы должны, однако же, знать, с кем имеете дело», и пр.