Неточные совпадения
Оно и точно не годится:
пойдут дети, то, се, ну, где ж тут горничной присмотреть за барыней,
как следует, наблюдать за ее привычками: ей уж не до того, у ней уж не то на уме.
В этих хоромах жили богатые помещики, и все у них
шло своим порядком,
как вдруг, в одно прекрасное утро, вся эта благодать сгорела дотла.
— Что барин? Прогнал меня! Говорит,
как смеешь прямо ко мне
идти: на то есть приказчик; ты, говорит, сперва приказчику обязан донести… да и куда я тебя переселю? Ты, говорит, сперва недоимку за себя взнеси. Осерчал вовсе.
— И
пошел. Хотел было справиться, не оставил ли покойник
какого по себе добра, да толку не добился. Я хозяину-то его говорю: «Я, мол, Филиппов отец»; а он мне говорит: «А я почем знаю? Да и сын твой ничего, говорит, не оставил; еще у меня в долгу». Ну, я и
пошел.
— Зачем я к нему
пойду?.. За мной и так недоимка. Сын-то у меня перед смертию с год хворал, так и за себя оброку не взнес… Да мне с полугоря: взять-то с меня нечего… Уж, брат,
как ты там ни хитри, — шалишь: безответная моя голова! (Мужик рассмеялся.) Уж он там
как ни мудри, Кинтильян-то Семеныч, а уж…
Федя вскочил,
пошел по комнате той щеголеватой, особенной поступью,
какою выступает известная «коза» около ручного медведя, и запел: «
Как у наших у ворот…»
Ведь вот вы, может, знаете, — да
как вам своей земли не знать, — клин-то, что
идет от Чеплыгина к Малинину?..
Пошли толки, споры,
как водится; поверенный наш ломаться стал.
И
пошел, и
пошел… да ведь
как говорил! за душу так и забирает…
Сначала все
шло как по маслу, и наш француз вошел в Москву с поднятой головой.
— А я, батюшка, не жалуюсь. И
слава Богу, что в рыболовы произвели. А то вот другого, такого же,
как я, старика — Андрея Пупыря — в бумажную фабрику, в черпальную, барыня приказала поставить. Грешно, говорит, даром хлеб есть… А Пупырь-то еще на милость надеялся: у него двоюродный племянник в барской конторе сидит конторщиком; доложить обещался об нем барыне, напомнить. Вот те и напомнил!.. А Пупырь в моих глазах племяннику-то в ножки кланялся.
—
Какое, батюшка, жалованье!.. Харчи выдаются — и то
слава тебе, Господи! много доволен. Продли Бог века нашей госпоже!
Дело
шло как следовало, пока Владимир не забывал своей обязанности.
В пылу перестрелки мы не обращали внимания на состояние нашего дощаника —
как вдруг, от сильного движения Ермолая (он старался достать убитую птицу и всем телом налег на край), наше ветхое судно наклонилось, зачерпнулось и торжественно
пошло ко дну, к счастью, не на глубоком месте.
—
Пойду сыщу брод, — продолжал Ермолай с уверенностью,
как будто во всяком пруде непременно должен существовать брод, — взял у Сучка шест и отправился в направлении берега, осторожно выщупывая дно.
Я все
шел и уже собирался было прилечь где-нибудь до утра,
как вдруг очутился над страшной бездной.
Потом у другого чана крюк снялся с гвоздя да опять на гвоздь; потом будто кто-то к двери
пошел, да вдруг
как закашляет,
как заперхает, словно овца
какая, да зычно так…
—
Как же. Перво-наперво она сидела долго, долго, никого не видала и не слыхала… только все
как будто собачка этак залает, залает где-то… Вдруг, смотрит:
идет по дорожке мальчик в одной рубашонке. Она приглянулась — Ивашка Федосеев
идет…
Все
как крикнут: «Ой, Тришка
идет!.. ой, Тришка
идет!» — да кто куды!
— Примеч. авт.]; знаешь, оно еще все камышом заросло; вот
пошел я мимо этого бучила, братцы мои, и вдруг из того-то бучила
как застонет кто-то, да так жалостливо, жалостливо: у-у… у-у… у-у!
Другие бабы ничего,
идут себе мимо с корытами, переваливаются, а Феклиста поставит корыто наземь и станет его кликать: «Вернись, мол, вернись, мой светик! ох, вернись, соколик!» И
как утонул, Господь знает.
— Да… горячка… Третьего дня за дохтуром
посылал управляющий, да дома дохтура не застали… А плотник был хороший; зашибал маненько, а хороший был плотник. Вишь, баба-то его
как убивается… Ну, да ведь известно: у баб слезы-то некупленные. Бабьи слезы та же вода… Да.
— Лучше… лучше. Там места привольные, речные, гнездо наше; а здесь теснота, сухмень… Здесь мы осиротели. Там у нас, на Красивой-то на Мечи, взойдешь ты на холм, взойдешь — и, Господи Боже мой, что это? а?.. И река-то, и луга, и лес; а там церковь, а там опять
пошли луга. Далече видно, далече. Вот
как далеко видно… Смотришь, смотришь, ах ты, право! Ну, здесь точно земля лучше: суглинок, хороший суглинок, говорят крестьяне; да с меня хлебушка-то всюду вдоволь народится.
И Ерофей медлительно слез с облучка, отвязал ведерку,
пошел к пруду и, вернувшись, не без удовольствия слушал,
как шипела втулка колеса, внезапно охваченная водою… Раз шесть приходилось ему на каких-нибудь десяти верстах обливать разгоряченную ось, и уже совсем завечерело, когда мы возвратились домой.
— Ах вы, отцы наши! — воскликнул Софрон, — да
как же им худо
идти, делам-то! Да ведь вы, наши отцы, вы, милостивцы, деревеньку нашу просветить изволили приездом-то своим, осчастливили по гроб дней.
Слава тебе, Господи, Аркадий Павлыч,
слава тебе, Господи! Благополучно обстоит все милостью вашей.
— Софрон Яковлич за меня недоимку взнес, батюшка, — продолжал старик, — вот пятый годочек
пошел,
как взнес, а
как взнес — в кабалу меня и забрал, батюшка, да вот и…
—
Как своим добром владеет. Крестьяне ему кругом должны; работают на него словно батраки: кого с обозом
посылает, кого куды… затормошил совсем.
Пока я еще соображал, в
какую сторону
пойти, глазам моим внезапно представился низкий шалаш возле поля, засеянного горохом.
Я
пошел в направлении леска, повернул направо, забирал, все забирал,
как мне советовал старик, и добрался наконец до большого села с каменной церковью в новом вкусе, то есть с колоннами, и обширным господским домом, тоже с колоннами.
И ничем его взять нельзя: ни вином, ни деньгами; ни на
какую приманку не
идет.
— Ну,
как знаете. Самовар бы я вам поставил, да чаю у меня нету…
Пойду посмотрю, что ваша лошадь.
Мы
пошли: Бирюк впереди, я за ним. Бог его знает,
как он узнавал дорогу, но он останавливался только изредка, и то для того, чтобы прислушиваться к стуку топора. «Вишь, — бормотал он сквозь зубы, — слышите? слышите?» — «Да где?» Бирюк пожимал плечами. Мы спустились в овраг, ветер затих на мгновенье — мерные удары ясно достигли до моего слуха. Бирюк глянул на меня и качнул головой. Мы
пошли далее по мокрому папоротнику и крапиве. Глухой и продолжительный гул раздался…
Мужики, в изорванных под мышками тулупах, отчаянно продирались сквозь толпу, наваливались десятками на телегу, запряженную лошадью, которую следовало «спробовать», или, где-нибудь в стороне, при помощи увертливого цыгана, торговались до изнеможения, сто раз сряду хлопали друг друга по рукам, настаивая каждый на своей цене, между тем
как предмет их спора, дрянная лошаденка, покрытая покоробленной рогожей, только что глазами помаргивала,
как будто дело
шло не о ней…
Бывало, по целым дням кисти в руки не берет; найдет на него так называемое вдохновенье — ломается, словно с похмелья, тяжело, неловко, шумно; грубой краской разгорятся щеки, глаза посоловеют; пустится толковать о своем таланте, о своих успехах, о том,
как он развивается,
идет вперед…
— Подрядчика, батюшка. Стали мы ясень рубить, а он стоит да смотрит… Стоял, стоял, да и
пойди за водой к колодцу: слышь, пить захотелось.
Как вдруг ясень затрещит да прямо на него. Мы ему кричим: беги, беги, беги… Ему бы в сторону броситься, а он возьми да прямо и побеги… заробел, знать. Ясень-то его верхними сучьями и накрыл. И отчего так скоро повалился, — Господь его знает… Разве сердцевина гнила была.
— «Еще неизвестно, Василий Дмитрич,
как дело-то
пойдет…
И действительно, оно
как нельзя лучше
шло к его незначительным, вечно встревоженным чертам.
Моргач иногда по целым неделям обдумывает какое-нибудь, по-видимому простое, предприятие, а то вдруг решится на отчаянно смелое дело, — кажется, тут ему и голову сломить… смотришь — все удалось, все
как по маслу
пошло.
Посередине кабака Обалдуй, совершенно «развинченный» и без кафтана, выплясывал вперепрыжку перед мужиком в сероватом армяке; мужичок, в свою очередь, с трудом топотал и шаркал ослабевшими ногами и, бессмысленно улыбаясь сквозь взъерошенную бороду, изредка помахивал одной рукой,
как бы желая сказать: «куда ни
шло!» Ничего не могло быть смешней его лица;
как он ни вздергивал кверху свои брови, отяжелевшие веки не хотели подняться, а так и лежали на едва заметных, посоловелых, но сладчайших глазках.
Как проститься?
как проститься?» — «А так…
пойду да себя и выдам».
— Ведь что вы думаете? — продолжал он, ударив кулаком по столу и стараясь нахмурить брови, меж тем
как слезы все еще бежали по его разгоряченным щекам, — ведь выдала себя девка,
пошла да и выдала себя…
Войницын снова берет билет, снова
идет к окну, снова возвращается к столу и снова молчит
как убитый.
— А вот мой личный враг
идет, — промолвил он, вдруг вернувшись ко мне, — видите этого толстого человека с бурым лицом и щетиной на голове, вон что шапку сгреб в руку да по стенке пробирается и на все стороны озирается,
как волк?
Он пихнул его ногой. Бедняк поднялся тихо, сронил хлеб долой с носа и
пошел, словно на цыпочках, в переднюю, глубоко оскорбленный. И действительно: чужой человек в первый раз приехал, а с ним вот
как поступают.
—
Как же это так? Жила, жила, кроме удовольствия и спокойствия ничего не видала — и вдруг: стосковалась! Сём-мол, брошу я его! Взяла, платок на голову накинула — да и
пошла. Всякое уважение получала не хуже барыни…
Шагом
идет —
как в руках несет; рысью — что в зыбке качает, а поскачет, так и ветру за ним не угнаться!
В течение рассказа Чертопханов сидел лицом к окну и курил трубку из длинного чубука; а Перфишка стоял на пороге двери, заложив руки за спину и, почтительно взирая на затылок своего господина, слушал повесть о том,
как после многих тщетных попыток и разъездов Пантелей Еремеич наконец попал в Ромны на ярмарку, уже один, без жида Лейбы, который, по слабости характера, не вытерпел и бежал от него;
как на пятый день, уже собираясь уехать, он в последний раз
пошел по рядам телег и вдруг увидал, между тремя другими лошадьми, привязанного к хребтуку, — увидал Малек-Аделя!
Оба не двигались с места, когда хозяин соскакивал с седла; но тот,когда его звали, тотчас
шел на голос, а этотпродолжал стоять,
как пень.
— Что Поляков? Потужил, потужил — да и женился на другой, на девушке из Глинного. Знаете Глинное? От нас недалече. Аграфеной ее звали. Очень он меня любил, да ведь человек молодой — не оставаться же ему холостым. И
какая уж я ему могла быть подруга? А жену он нашел себе хорошую, добрую, и детки у них есть. Он тут у соседа в приказчиках живет: матушка ваша по пачпорту его отпустила, и очень ему,
слава Богу, хорошо.
— Ты все одна да одна, Лукерья;
как же ты можешь помешать, чтобы мысли тебе в голову не
шли? Или ты все спишь?