Неточные совпадения
В «тверёзом» виде не лгал; а как выпьет — и начнет рассказывать, что у него
в Питере три дома на Фонтанке:
один красный с
одной трубой, другой — желтый с
двумя трубами, а третий — синий без труб, и три сына (а он и женат-то не бывал):
один в инфантерии, другой
в кавалерии, третий сам по себе…
Впереди,
в телеге, запряженной
одной лошадкой, шагом ехал священник; дьячок сидел возле него и правил; за телегой четыре мужика, с обнаженными головами, несли гроб, покрытый белым полотном;
две бабы шли за гробом.
В нескольких шагах от двери, подле грязной лужи,
в которой беззаботно плескались три утки, стояло на коленках
два мужика:
один — старик лет шестидесяти, другой — малый лет двадцати, оба
в замашных заплатанных рубахах, на босу ногу и подпоясанные веревками.
Несчастные куры, как теперь помню,
две крапчатые и
одна белая с хохлом, преспокойно продолжали ходить под яблонями, изредка выражая свои чувства продолжительным крехтаньем, как вдруг Юшка, без шапки, с палкой
в руке, и трое других совершеннолетних дворовых, все вместе дружно ринулись на них.
Особенность поручика Хлопакова состоит
в том, что он
в продолжение года, иногда
двух, употребляет постоянно
одно и то же выражение, кстати и некстати, выражение нисколько не забавное, но которое, бог знает почему, всех смешит.
Она, изволите видеть, вздумала окончательно развить, довоспитать такую, как она выражалась, богатую природу и, вероятно, уходила бы ее, наконец, совершенно, если бы, во-первых, недели через
две не разочаровалась «вполне» насчет приятельницы своего брата, а во-вторых, если бы не влюбилась
в молодого проезжего студента, с которым тотчас же вступила
в деятельную и жаркую переписку;
в посланиях своих она, как водится, благословляла его на святую и прекрасную жизнь, приносила «всю себя»
в жертву, требовала
одного имени сестры, вдавалась
в описания природы, упоминала о Гете, Шиллере, Беттине и немецкой философии — и довела наконец бедного юношу до мрачного отчаяния.
Г-н Беневоленский некогда состоял на службе
в ближайшем уездном городе и прилежно посещал Татьяну Борисовну; потом переехал
в Петербург, вступил
в министерство, достиг довольно важного места и
в одну из частых своих поездок по казенной надобности вспомнил о своей старинной знакомой и завернул к ней с намерением отдохнуть дня
два от забот служебных «на лоне сельской тишины».
У обеих сестер была еще другая комнатка, общая их спальня, с
двумя невинными деревянными кроватками, желтоватыми альбомцами, резедой, с портретами приятелей и приятельниц, рисованных карандашом довольно плохо (между ними отличался
один господин с необыкновенно энергическим выражением лица и еще более энергическою подписью,
в юности своей возбудивший несоразмерные ожидания, а кончивший, как все мы — ничем), с бюстами Гете и Шиллера, немецкими книгами, высохшими венками и другими предметами, оставленными на память.
Но каким образом умудрился вор украсть ночью, из запертой конюшни, Малек-Аделя? Малек-Аделя, который и днем никого чужого к себе не подпускал, — украсть его без шума, без стука? И как растолковать, что ни
одна дворняжка не пролаяла? Правда, их было всего
две,
два молодых щенка, и те от холоду и голоду
в землю зарывались — но все-таки!
На столе возле кровати стоял пустой штоф; а
в головах, пришпиленные булавками к стене, виднелись
два акварельных рисунка: на
одном, сколько можно было понять, был представлен толстый человек с гитарой
в руках — вероятно, Недопюскин; другой изображал скачущего всадника…
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез
две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, //
В домашней жизни зрим
один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, //
Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги не глядел.
Прямым Онегин Чильд Гарольдом // Вдался
в задумчивую лень: // Со сна садится
в ванну со льдом, // И после, дома целый день, //
Один,
в расчеты погруженный, // Тупым кием вооруженный, // Он на бильярде
в два шара // Играет с самого утра. // Настанет вечер деревенский: // Бильярд оставлен, кий забыт, // Перед камином стол накрыт, // Евгений ждет: вот едет Ленский // На тройке чалых лошадей; // Давай обедать поскорей!
На ветви сосны преклоненной, // Бывало, ранний ветерок // Над этой урною смиренной // Качал таинственный венок. // Бывало,
в поздние досуги // Сюда ходили
две подруги, // И на могиле при луне, // Обнявшись, плакали оне. // Но ныне… памятник унылый // Забыт. К нему привычный след // Заглох. Венка на ветви нет; //
Один под ним, седой и хилый, // Пастух по-прежнему поет // И обувь бедную плетет.
Как их писали
в мощны годы, // Как было встарь заведено…» // —
Одни торжественные оды! // И, полно, друг; не всё ль равно? // Припомни, что сказал сатирик! // «Чужого толка» хитрый лирик // Ужели для тебя сносней // Унылых наших рифмачей? — // «Но всё
в элегии ничтожно; // Пустая цель ее жалка; // Меж тем цель оды высока // И благородна…» Тут бы можно // Поспорить нам, но я молчу: //
Два века ссорить не хочу.