Неточные совпадения
И пойдет Ермолай с своим Валеткой в темную ночь, через кусты
да водомоины, а мужичок Софрон его, пожалуй, к себе на двор не пустит,
да еще, чего доброго, шею ему намнет: не беспокой-де честных людей.
—
И пошел. Хотел было справиться, не оставил ли покойник какого по себе добра,
да толку не добился. Я хозяину-то его говорю: «Я, мол, Филиппов отец»; а он мне говорит: «А я почем знаю?
Да и сын твой ничего, говорит, не оставил;
еще у меня в долгу». Ну, я
и пошел.
Да и сама беднеющая, больше двух целковых ожидать тоже нельзя,
и то
еще сумнительно, а разве холстом придется попользоваться
да крупицами какими-нибудь.
Ты, может быть, Федя, не знаешь, а только там у нас утопленник похоронен; а утопился он давным-давно, как пруд
еще был глубок; только могилка его
еще видна,
да и та чуть видна: так — бугорочек…
— Примеч. авт.]; знаешь, оно
еще все камышом заросло; вот пошел я мимо этого бучила, братцы мои,
и вдруг из того-то бучила как застонет кто-то,
да так жалостливо, жалостливо: у-у… у-у… у-у!
Софронов сын, трехаршинный староста, по всем признакам человек весьма глупый, также пошел за нами,
да еще присоединился к нам земский Федосеич, отставной солдат с огромными усами
и престранным выражением лица: точно он весьма давно тому назад чему-то необыкновенно удивился
да с тех пор уж
и не пришел в себя.
—
Да притом, — продолжал он, —
и мужики-то плохие, опальные. Особенно там две семьи;
еще батюшка покойный, дай Бог ему царство небесное, их не жаловал, больно не жаловал. А у меня, скажу вам, такая примета: коли отец вор, то
и сын вор; уж там как хотите… О, кровь, кровь — великое дело! Я, признаться вам откровенно, из тех-то двух семей
и без очереди в солдаты отдавал
и так рассовывал — кой-куды;
да не переводятся, что будешь делать? Плодущи, проклятые.
—
Да она
еще и хромая, притом
и с норовом.
— Нет, батюшка,
еще жив, —
да что: ноги
и руки ему перешибло. Я вот за Селиверстычем бежал, за лекарем.
Цветов пропасть, убранство отличное, сама сидит в таких мудреных креслах
и голову назад завалила на подушки;
и родственница прежняя тут сидит,
да еще какая-то барышня белобрысая, в зеленом платье, криворотая, компаньонка должно быть.
— Ведь что вы думаете? — продолжал он, ударив кулаком по столу
и стараясь нахмурить брови, меж тем как слезы все
еще бежали по его разгоряченным щекам, — ведь выдала себя девка, пошла
да и выдала себя…
Да помилуйте, — продолжал он, опять переменив голос, словно оправдываясь
и робея, — где же нашему брату изучать то, чего
еще ни один умница в книгу не вписал!
И у меня оно было, самолюбие,
да и теперь
еще не совсем угомонилось…
Но он не отбежал
еще пятидесяти шагов, как вдруг остановился, словно вкопанный. Знакомый, слишком знакомый голос долетел до него. Маша пела. «Век юный, прелестный», — пела она; каждый звук так
и расстилался в вечернем воздухе — жалобно
и знойно. Чертопханов приник ухом. Голос уходил
да уходил; то замирал, то опять набегал чуть слышной, но все
еще жгучей струйкой…
Он не тотчас лишился памяти; он мог
еще признать Чертопханова
и даже на отчаянное восклицание своего друга: «Что, мол, как это ты, Тиша, без моего разрешения оставляешь меня, не хуже Маши?» — ответил коснеющим языком: «А я П…а…сей Е…е…ич, се…
да ад вас су… ша… ся».
— Вот
еще что вздумал? Еврей… а русские обычаи! Эй! кто там? Возьми лошадь, сведи на конюшню.
Да овса ему засыпь. Я сейчас сам приду, посмотрю.
И знай: имя ему — Малек-Адель!
Там, где ему приходилось перескочить ее —
и где он полтора года тому назад действительно перескочил ее, — в ней все
еще было шагов восемь ширины
да сажени две глубины.
Как это все укладывалось в его голове
и почему это казалось ему так просто — объяснить не легко, хотя
и не совсем невозможно: обиженный, одинокий, без близкой души человеческой, без гроша медного,
да еще с кровью, зажженной вином, он находился в состоянии, близком к помешательству, а нет сомнения в том, что в самых нелепых выходках людей помешанных есть, на их глаза, своего рода логика
и даже право.
— Вы меня не узнаете, барин? — прошептал опять голос; он словно испарялся из едва шевелившихся губ. —
Да и где узнать! Я Лукерья… Помните, что хороводы у матушки у вашей в Спасском водила… помните, я
еще запевалой была?
—
Да верст
еще пятнадцать будет,
и жилья тут никакого нету.
Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум,
еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет //
Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура
и Жуана //
Да с ним
еще два-три романа, // В которых отразился век //
И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой
и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей
еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Сие глубокое творенье // Завез кочующий купец // Однажды к ним в уединенье //
И для Татьяны наконец // Его с разрозненной Мальвиной // Он уступил за три с полтиной, // В придачу взяв
еще за них // Собранье басен площадных, // Грамматику, две Петриады, //
Да Мармонтеля третий том. // Мартын Задека стал потом // Любимец Тани… Он отрады // Во всех печалях ей дарит //
И безотлучно с нею спит.
Когда б он знал, какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда бы ведала Татьяна, // Когда бы знать она могла, // Что завтра Ленский
и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти
и случайно //
Еще никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна бы няня знать могла, //
Да недогадлива была.