Неточные совпадения
И пойдет Ермолай с своим Валеткой в темную ночь, через кусты
да водомоины, а мужичок Софрон его, пожалуй, к себе на двор не пустит,
да еще, чего доброго, шею ему намнет: не беспокой-де честных людей.
—
И пошел. Хотел было справиться, не оставил ли покойник какого по себе добра,
да толку не добился. Я хозяину-то его говорю: «Я, мол, Филиппов отец»; а он мне говорит: «А я почем знаю?
Да и сын твой ничего, говорит, не оставил;
еще у меня в долгу». Ну, я
и пошел.
Да и сама беднеющая, больше двух целковых ожидать тоже нельзя,
и то
еще сумнительно, а разве холстом придется попользоваться
да крупицами какими-нибудь.
Ты, может быть, Федя, не знаешь, а только там у нас утопленник похоронен; а утопился он давным-давно, как пруд
еще был глубок; только могилка его
еще видна,
да и та чуть видна: так — бугорочек…
— Примеч. авт.]; знаешь, оно
еще все камышом заросло; вот пошел я мимо этого бучила, братцы мои,
и вдруг из того-то бучила как застонет кто-то,
да так жалостливо, жалостливо: у-у… у-у… у-у!
Софронов сын, трехаршинный староста, по всем признакам человек весьма глупый, также пошел за нами,
да еще присоединился к нам земский Федосеич, отставной солдат с огромными усами
и престранным выражением лица: точно он весьма давно тому назад чему-то необыкновенно удивился
да с тех пор уж
и не пришел в себя.
—
Да притом, — продолжал он, —
и мужики-то плохие, опальные. Особенно там две семьи;
еще батюшка покойный, дай Бог ему царство небесное, их не жаловал, больно не жаловал. А у меня, скажу вам, такая примета: коли отец вор, то
и сын вор; уж там как хотите… О, кровь, кровь — великое дело! Я, признаться вам откровенно, из тех-то двух семей
и без очереди в солдаты отдавал
и так рассовывал — кой-куды;
да не переводятся, что будешь делать? Плодущи, проклятые.
—
Да она
еще и хромая, притом
и с норовом.
— Нет, батюшка,
еще жив, —
да что: ноги
и руки ему перешибло. Я вот за Селиверстычем бежал, за лекарем.
Цветов пропасть, убранство отличное, сама сидит в таких мудреных креслах
и голову назад завалила на подушки;
и родственница прежняя тут сидит,
да еще какая-то барышня белобрысая, в зеленом платье, криворотая, компаньонка должно быть.
— Ведь что вы думаете? — продолжал он, ударив кулаком по столу
и стараясь нахмурить брови, меж тем как слезы все
еще бежали по его разгоряченным щекам, — ведь выдала себя девка, пошла
да и выдала себя…
Да помилуйте, — продолжал он, опять переменив голос, словно оправдываясь
и робея, — где же нашему брату изучать то, чего
еще ни один умница в книгу не вписал!
И у меня оно было, самолюбие,
да и теперь
еще не совсем угомонилось…
Но он не отбежал
еще пятидесяти шагов, как вдруг остановился, словно вкопанный. Знакомый, слишком знакомый голос долетел до него. Маша пела. «Век юный, прелестный», — пела она; каждый звук так
и расстилался в вечернем воздухе — жалобно
и знойно. Чертопханов приник ухом. Голос уходил
да уходил; то замирал, то опять набегал чуть слышной, но все
еще жгучей струйкой…
Он не тотчас лишился памяти; он мог
еще признать Чертопханова
и даже на отчаянное восклицание своего друга: «Что, мол, как это ты, Тиша, без моего разрешения оставляешь меня, не хуже Маши?» — ответил коснеющим языком: «А я П…а…сей Е…е…ич, се…
да ад вас су… ша… ся».
— Вот
еще что вздумал? Еврей… а русские обычаи! Эй! кто там? Возьми лошадь, сведи на конюшню.
Да овса ему засыпь. Я сейчас сам приду, посмотрю.
И знай: имя ему — Малек-Адель!
Там, где ему приходилось перескочить ее —
и где он полтора года тому назад действительно перескочил ее, — в ней все
еще было шагов восемь ширины
да сажени две глубины.
Как это все укладывалось в его голове
и почему это казалось ему так просто — объяснить не легко, хотя
и не совсем невозможно: обиженный, одинокий, без близкой души человеческой, без гроша медного,
да еще с кровью, зажженной вином, он находился в состоянии, близком к помешательству, а нет сомнения в том, что в самых нелепых выходках людей помешанных есть, на их глаза, своего рода логика
и даже право.
— Вы меня не узнаете, барин? — прошептал опять голос; он словно испарялся из едва шевелившихся губ. —
Да и где узнать! Я Лукерья… Помните, что хороводы у матушки у вашей в Спасском водила… помните, я
еще запевалой была?
—
Да верст
еще пятнадцать будет,
и жилья тут никакого нету.
— И все считает, считает: три миллиона лет, семь миллионов километров, — всегда множество нулей. Мне, знаешь, хочется целовать милые глаза его, а он — о Канте и Лапласе, о граните, об амебах. Ну, вижу, что я для него тоже нуль,
да еще и несуществующий какой-то нуль. А я уж так влюбилась, что хоть в море прыгать.
Неточные совпадения
Да объяви всем, чтоб знали: что вот, дискать, какую честь бог послал городничему, — что выдает дочь свою не то чтобы за какого-нибудь простого человека, а за такого, что
и на свете
еще не было, что может все сделать, все, все, все!
Городничий (с неудовольствием).А, не до слов теперь! Знаете ли, что тот самый чиновник, которому вы жаловались, теперь женится на моей дочери? Что? а? что теперь скажете? Теперь я вас… у!.. обманываете народ… Сделаешь подряд с казною, на сто тысяч надуешь ее, поставивши гнилого сукна,
да потом пожертвуешь двадцать аршин,
да и давай тебе
еще награду за это?
Да если б знали, так бы тебе…
И брюхо сует вперед: он купец; его не тронь. «Мы, говорит,
и дворянам не уступим».
Да дворянин… ах ты, рожа!
Мишка.
Да для вас, дядюшка,
еще ничего не готово. Простова блюда вы не будете кушать, а вот как барин ваш сядет за стол, так
и вам того же кушанья отпустят.
Осип (в сторону).А что говорить? Коли теперь накормили хорошо, значит, после
еще лучше накормят. (Вслух.)
Да, бывают
и графы.
— дворянин учится наукам: его хоть
и секут в школе,
да за дело, чтоб он знал полезное. А ты что? — начинаешь плутнями, тебя хозяин бьет за то, что не умеешь обманывать.
Еще мальчишка, «Отче наша» не знаешь, а уж обмериваешь; а как разопрет тебе брюхо
да набьешь себе карман, так
и заважничал! Фу-ты, какая невидаль! Оттого, что ты шестнадцать самоваров выдуешь в день, так оттого
и важничаешь?
Да я плевать на твою голову
и на твою важность!