Неточные совпадения
Литвинов с удвоенным вниманием посмотрел на это последнее изо всех
тех новых лиц, с которыми ему в
тот день пришлось столкнуться, и тотчас же
подумал:"Этот не
то, что
те".
Он
то покидал дорожку и перепрыгивал с камня на камень, изредка скользя по гладкому мху;
то садился на обломок скалы под дубом или буком и
думал приятные думы под немолчное шептание ручейков, заросших папоротником, под успокоительный шелест листьев, под звонкую песенку одинокого черного дрозда; легкая, тоже приятная дремота подкрадывалась к нему, словно обнимала его сзади, и он засыпал…
Глядя на нее со стороны и следя за выражением ее лица, иной бы, пожалуй, мог
подумать, что она вовсе не слушала
того, что Литвинов ей говорил, а только погружалась в созерцание…
Литвинов дал удалиться герцогине со всей ее свитой и тоже вышел на аллею. Он не мог отдать себе ясного отчета в
том, что он ощущал: и стыдно ему было, и даже страшно, и самолюбие его было польщено… Нежданное объяснение с Ириной застигло его врасплох; ее горячие, быстрые слова пронеслись над ним, как грозовой ливень."Чудаки эти светские женщины, —
думал он, — никакой в них нет последовательности…
Ну-с, расхаживал я, расхаживал мимо всех этих машин и орудий и статуй великих людей; и
подумал я в
те поры: если бы такой вышел приказ, что вместе с исчезновением какого-либо народа с лица земли немедленно должно было бы исчезнуть из Хрустального дворца все
то, что
тот народ выдумал, — наша матушка, Русь православная, провалиться бы могла в тартарары, и ни одного гвоздика, ни одной булавочки не потревожила бы, родная: все бы преспокойно осталось на своем месте, потому что даже самовар, и лапти, и дуга, и кнут — эти наши знаменитые продукты — не нами выдуманы.
— Что ж такое? Она просила меня вас доставить; я и
подумал: отчего же нет? А я действительно ее приятель. Она не без хороших качеств: очень добра,
то есть щедра,
то есть дает другим, что ей не совсем нужно. Впрочем, ведь вы сами должны знать ее не хуже меня.
Литвинов попытался изгнать из головы образ Ирины; но это ему не удалось. Он именно потому и не вспоминал о своей невесте; он чувствовал: сегодня
тот образ своего места не уступит. Он положил, не тревожась более, ждать разгадки всей этой"странной истории"; разгадка эта не могла замедлиться, и Литвинов нисколько не сомневался в
том, что она будет самая безобидная и естественная. Так
думал он, а между
тем не один образ Ирины не покидал его — все слова ее поочередно приходили ему на память.
Литвинов не вернулся домой: он ушел в горы и, забравшись в лесную чащу, бросился на землю лицом вниз и пролежал там около часа. Он не мучился, не плакал; он как-то тяжело и томительно замирал. Никогда он еще не испытал ничего подобного:
то было невыносимо ноющее и грызущее ощущение пустоты, пустоты в самом себе, вокруг, повсюду… Ни об Ирине, ни о Татьяне не
думал он.
— Извините меня, Григорий Михайлыч, — начал
тот с обычной своей ужимкой, я, может бытъ, вас обеспокоил, но, увидав вас издали, я
подумал… Впрочем, если вам не до меня…
— А,
та! — с притворным равнодушием проговорил Литвинов, и опять гадко и стыдно стало ему."Нет! —
подумал он, — этак продолжать невозможно".
"Зачем я это ей сказал?" —
думал на следующее утро Литвинов, сидя у себя в комнате, перед окном. Он с досадой пожал плечами: он именно для
того и сказал это Татьяне, чтоб отрезать себе всякое отступление. На окне лежала записка от Ирины; она звала его к себе к двенадцати часам. Слова Потугина беспрестанно приходили ему на память; они проносились зловещим, хотя слабым, как бы подземным гулом; он сердился и никак не мог отделаться от них. Кто-то постучался в дверь.
— Нет, она не останется. Впрочем, я теперь тоже не о ней
думаю, я
думаю о
том, что ты мне сказала, что ты обещала мне.
— Мне и двух недель достаточно. О Ирина! ты как будто холодно принимаешь мое предложение, быть может, оно кажется тебе мечтательным, но я не мальчик, я не привык тешиться мечтами, я знаю, какой это страшный шаг, знаю, какую я беру на себя ответственность; но я не вижу другого исхода.
Подумай наконец, мне уже для
того должно навсегда разорвать все связи с прошедшим, чтобы не прослыть презренным лгуном в глазах
той девушки, которую я в жертву тебе принес!
— Когда вы
думаете уехать? — глухо проговорил Литвинов. Он вспомнил, что
те же самые слова ему недавно сказала Ирина.
Все дым и пар,
думал он; все как будто беспрестанно меняется, всюду новые образы, явления бегут за явлениями, а в сущности все
то же да
то же; все торопится, спешит куда-то — и все исчезает бесследно, ничего не достигая; другой ветер подул — и бросилось все в противоположную сторону, и там опять
та же безустанная, тревожная и — ненужная игра.
А Литвинов опять затвердил свое прежнее слово: дым, дым, дым! Вот,
думал он, в Гейдельберге теперь более сотни русских студентов; все учатся химии, физике, физиологии — ни о чем другом и слышать не хотят… А пройдет пять-шесть лет, и пятнадцати человек на курсах не будет у
тех же знаменитых профессоров… ветер переменится, дым хлынет в другую сторону… дым… дым… дым!
Неточные совпадения
Хлестаков. Сделайте милость, садитесь. Я теперь вижу совершенно откровенность вашего нрава и радушие, а
то, признаюсь, я уж
думал, что вы пришли с
тем, чтобы меня… (Добчинскому.)Садитесь.
Городничий. И не рад, что напоил. Ну что, если хоть одна половина из
того, что он говорил, правда? (Задумывается.)Да как же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу: что на сердце,
то и на языке. Конечно, прилгнул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет и во дворец ездит… Так вот, право, чем больше
думаешь… черт его знает, не знаешь, что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или тебя хотят повесить.
Осип. Да, хорошее. Вот уж на что я, крепостной человек, но и
то смотрит, чтобы и мне было хорошо. Ей-богу! Бывало, заедем куда-нибудь: «Что, Осип, хорошо тебя угостили?» — «Плохо, ваше высокоблагородие!» — «Э, — говорит, — это, Осип, нехороший хозяин. Ты, говорит, напомни мне, как приеду». — «А, —
думаю себе (махнув рукою), — бог с ним! я человек простой».
Бобчинский. А я так
думаю, что генерал-то ему и в подметки не станет! а когда генерал,
то уж разве сам генералиссимус. Слышали: государственный-то совет как прижал? Пойдем расскажем поскорее Аммосу Федоровичу и Коробкину. Прощайте, Анна Андреевна!
А
то, признаюсь, уже Антон Антонович
думали, не было ли тайного доноса; я сам тоже перетрухнул немножко.