Неточные совпадения
— Лета ихние!
Что делать-с! — заметил Гедеоновский. — Вот они изволят говорить: кто не хитрит. Да кто нонеча не хитрит? Век
уж такой. Один мой приятель, препочтенный и, доложу вам, не малого чина человек, говаривал:
что нонеча, мол, курица, и та с хитростью к зерну приближается — все норовит, как бы сбоку подойти. А как погляжу я
на вас, моя барыня, нрав-то у вас истинно ангельский; пожалуйте-ка мне вашу белоснежную ручку.
— Я не мог найти здесь увертюру Оберона, — начал он. — Беленицына только хвасталась,
что у ней вся классическая музыка, —
на деле у ней, кроме полек и вальсов, ничего нет; но я
уже написал в Москву, и через неделю вы будете иметь эту увертюру. Кстати, — продолжал он, — я написал вчера новый романс; слова тоже мои. Хотите, я вам спою? Не знаю,
что из этого вышло; Беленицына нашла его премиленьким, но ее слова ничего не значат, — я желаю знать ваше мнение. Впрочем, я думаю, лучше после.
Лиза покраснела и подумала: какой он странный. Лаврецкий остановился
на минуту в передней. Лиза вошла в гостиную, где раздавался голос и хохот Паншина; он сообщал какую-то городскую сплетню Марье Дмитриевне и Гедеоновскому,
уже успевшим вернуться из сада, и сам громко смеялся тому,
что рассказывал. При имени Лаврецкого Марья Дмитриевна вся всполошилась, побледнела и пошла к нему навстречу.
За несколько дней до кончины,
уже не вставая с постели, с робкими слезинками
на погасающих глазах, объявила она мужу при духовнике,
что желает повидаться и проститься с невесткой, благословить внука.
Что же до хозяйства, до управления имениями (Глафира Петровна входила и в эти дела), то, несмотря
на неоднократно выраженное Иваном Петровичем намерение: вдохнуть новую жизнь в этот хаос, — все осталось по-старому, только оброк кой-где прибавился, да барщина стала потяжелее, да мужикам запретили обращаться прямо к Ивану Петровичу: патриот очень
уж презирал своих сограждан.
Федя боялся ее, боялся ее светлых и зорких глаз, ее резкого голоса; он не смел пикнуть при ней; бывало, он только
что зашевелится
на своем стуле,
уж она и шипит: «Куда? сиди смирно».
Здоровый, краснощекий,
уже с заросшей бородой, молчаливый, он производил странное впечатление
на своих товарищей; они не подозревали того,
что в этом суровом муже, аккуратно приезжавшем
на лекции в широких деревенских санях парой, таился чуть не ребенок.
— И ведь знает, плут, — перебила ее Марфа Тимофеевна, — знает,
чем ее прельстить: табакерку ей подарил. Федя, попроси у ней табачку понюхать; ты увидишь, табакерка какая славная:
на крышке гусар
на коне представлен.
Уж ты лучше, мать моя, не оправдывайся.
Кроме этих двух стариков да трех пузатых ребятишек в длинных рубашонках, Антоновых правнуков, жил еще
на барском дворе однорукий бестягольный мужичонка; он бормотал, как тетерев, и не был способен ни
на что; не многим полезнее его была дряхлая собака, приветствовавшая лаем возвращение Лаврецкого: она
уже лет десять сидела
на тяжелой цепи, купленной по распоряжению Глафиры Петровны, и едва-едва была в состоянии двигаться и влачить свою ношу.
Лаврецкому
уже не удалось более побывать наедине с Лизой; но он так глядел
на нее,
что ей и хорошо становилось, и стыдно немножко, и жалко его. Прощаясь с ней, он крепко пожал ей руку; она задумалась, оставшись одна.
В фельетоне одной из газет известный
уже нам мусье Жюль сообщал своим читателям «горестную новость»: прелестная, очаровательная москвитянка, — писал он, — одна из цариц моды, украшение парижских салонов, Madame de Lavretzki скончалась почти внезапно, — и весть эта, к сожалению, слишком верная, только
что дошла до него, г-на Жюля.
— Это грешно,
что вы говорите… Не сердитесь
на меня. Вы меня называете своим другом: друг все может говорить. Мне, право, даже страшно… Вчера у вас такое нехорошее было лицо… Помните, недавно, как вы жаловались
на нее? — а ее
уже тогда, может быть,
на свете не было. Это страшно. Точно это вам в наказание послано.
— Это очень похвально, бесспорно, — возразил Паншин, — и мне сказывали,
что вы
уже большие сделали успехи по этой части; но согласитесь,
что не всякий способен
на такого рода занятия…
— Ведь вы не знаете, — продолжал Лаврецкий, — я воображал… я прочел в газете,
что ее
уже нет
на свете.
— Я вам
уже сказала, — промолвила она, нервически подергивая губами, —
что я
на все буду согласна,
что бы вам ни угодно было сделать со мной;
на этот раз остается мне спросить у вас: позволите ли вы мне по крайней мере поблагодарить вас за ваше великодушие?
— За
что ты меня убила? За
что ты меня убила? — так начала свои жалобы огорченная вдова. — Кого тебе еще нужно?
Чем он тебе не муж? Камер-юнкер! не интересан! Он в Петербурге
на любой фрейлине мог бы жениться. А я-то, я-то надеялась! И давно ли ты к нему изменилась? Откуда-нибудь эта туча надута, не сама собой пришла.
Уж не тот ли фофан? Вот нашла советчика!
Она колебалась, пока сама себя не понимала; но после того свидания, после того поцелуя — она
уже колебаться не могла; она знала,
что любит, — и полюбила честно, не шутя, привязалась крепко,
на всю жизнь — и не боялась угроз; она чувствовала,
что насилию не расторгнуть этой связи.
Неточные совпадения
Стремит Онегин? Вы заране //
Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет,
на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он.
Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись
на руку щекой.
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит
на Ленского Евгений. // «Ну,
что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и людей зовет. // Зарецкий бережно кладет //
На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат
удила, // И полетели как стрела.
И поделом: в разборе строгом, //
На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он
уж был неправ, //
Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с честью и с умом.
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там //
Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним
на той неделе зван. —
Так он писал темно и вяло // (
Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я; да
что нам в том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, //
На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся,
уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой
уж час. // Онегин, верно, ждет
уж нас».