Неточные совпадения
Паншин скоро понял тайну светской науки; он умел проникнуться действительным уважением к ее уставам, умел
с полунасмешливой важностью заниматься вздором и показать вид, что
почитает все важное за вздор; танцевал отлично, одевался по-английски.
Он был небольшого роста, сутуловат,
с криво выдавшимися лопатками и втянутым животом,
с большими плоскими ступнями,
с бледно-синими ногтями на твердых, не разгибавшихся пальцах жилистых красных рук; лицо имел морщинистое, впалые щеки и сжатые губы, которыми он беспрестанно двигал и жевал, что, при его обычной молчаливости, производило впечатление
почти зловещее; седые его волосы висели клочьями над невысоким лбом; как только что залитые угольки, глухо тлели его крошечные, неподвижные глазки; ступал он тяжело, на каждом шагу перекидывая свое неповоротливое тело.
Более часу провел он у ней, простившись
с хозяйкой дома; он
почти ничего не сказал своей старинной доброй приятельнице, и она его не расспрашивала…
Добрый помещик поздравлял Ивана Петровича
с рождением сына, явившегося на свет в селе Покровском 20 августа 1807 года и нареченного Федором в
честь святого мученика Феодора Стратилата.
Он тоже привык к ней, даже полюбил ее, хотя
почти никогда не говорил
с ней, хотя в самых его ласках к ней замечалось какое-то невольное пренебрежение.
Когда Феде минул шестнадцатый год, Иван Петрович
почел за долг заблаговременно поселить в него презрение к женскому полу, — и молодой спартанец,
с робостью на душе,
с первым пухом на губах, полный соков, сил и крови, уже старался казаться равнодушным, холодным и грубым.
Он состоял из пяти существ,
почти одинаково близких ее сердцу: из толстозобого ученого снегиря, которого она полюбила за то, что он перестал свистать и таскать воду, маленькой, очень пугливой и смирной собачонки Роски, сердитого кота Матроса, черномазой вертлявой девочки лет девяти,
с огромными глазами и вострым носиком, которую звали Шурочкой, и пожилой женщины лет пятидесяти пяти, в белом чепце и коричневой кургузой кацавейке на темном платье, по имени Настасьи Карповны Огарковой.
Приложившись головой к подушке и скрестив на груди руки, Лаврецкий глядел на пробегавшие веером загоны полей, на медленно мелькавшие ракиты, на глупых ворон и грачей,
с тупой подозрительностью взиравших боком на проезжавший экипаж, на длинные межи, заросшие чернобыльником, полынью и полевой рябиной; он глядел… и эта свежая, степная, тучная голь и глушь, эта зелень, эти длинные холмы, овраги
с приземистыми дубовыми кустами, серые деревеньки, жидкие березы — вся эта, давно им не виданная, русская картина навевала на его душу сладкие и в то же время
почти скорбные чувства, давила грудь его каким-то приятным давлением.
В пакете лежали лицом к лицу пастелевый портрет его отца в молодости,
с мягкими кудрями, рассыпанными по лбу,
с длинными томными глазами и полураскрытым ртом, и
почти стертый портрет бледной женщины в белом платье,
с белым розаном в руке, — его матери.
— Сейчас, maman, — отвечала Лиза и пошла к ней, а Лаврецкий остался на своей раките. «Я говорю
с ней, словно я не отживший человек», — думал он. Уходя, Лиза повесила свою шляпу на ветку;
с странным,
почти нежным чувством посмотрел Лаврецкий на эту шляпу, на ее длинные, немного помятые ленты. Лиза скоро к нему вернулась и опять стала на плот.
Тот продолжал моргать глазами и утираться. Лиза пришла в гостиную и села в угол; Лаврецкий посмотрел на нее, она на него посмотрела — и обоим стало
почти жутко. Он прочел недоумение и какой-то тайный упрек на ее лице. Поговорить
с нею, как бы ему хотелось, он не мог; оставаться в одной комнате
с нею, гостем в числе других гостей, — было тяжело: он решился уйти. Прощаясь
с нею, он успел повторить, что придет завтра, и прибавил, что надеется на ее дружбу.
Марья Дмитриевна не слишком ласково приняла Лаврецкого, когда он явился к ней на следующий день. «Вишь, повадился», — подумала она. Он ей сам по себе не очень нравился, да и Паншин, под влиянием которого она находилась, весьма коварно и небрежно похвалил его накануне. Так как она не считала его гостем и не полагала нужным занимать родственника,
почти домашнего человека, то и получаса не прошло, как он уже шел
с Лизой в саду по аллее. Леночка и Шурочка бегали в нескольких шагах от них по цветнику.
— От нас, от нас, поверьте мне (он схватил ее за обе руки; Лиза побледнела и
почти с испугом, но внимательно глядела на него), лишь бы мы не портили сами своей жизни. Для иных людей брак по любви может быть несчастьем; но не для вас,
с вашим спокойным нравом,
с вашей ясной душой! Умоляю вас, не выходите замуж без любви, по чувству долга, отреченья, что ли… Это то же безверие, тот же расчет, — и еще худший. Поверьте мне — я имею право это говорить: я дорого заплатил за это право. И если ваш бог…
Ему легко было заметить, что Марья Дмитриевна была против него восстановлена; но ему удалось несколько умилостивить ее, проиграв ей рублей пятнадцать в пикет, и он провел около получаса
почти наедине
с Лизой, несмотря на то что мать ей еще накануне советовала не быть слишком фамильярной
с человеком «qui a un si grand ridicule».
Каждое утро отправлялся он на
почту,
с волненьем распечатывал письма, журналы — и нигде не находил ничего, что бы могло подтвердить или опровергнуть роковой слух.
Она задумывалась не часто, но
почти всегда недаром; помолчав немного, она обыкновенно кончала тем, что обращалась к кому-нибудь старшему
с вопросом, показывавшим, что голова ее работала над новым впечатлением.
Федор Иваныч дрогнул: фельетон был отмечен карандашом. Варвара Павловна еще
с большим уничижением посмотрела на него. Она была очень хороша в это мгновенье. Серое парижское платье стройно охватывало ее гибкий,
почти семнадцатилетний стан, ее тонкая, нежная шея, окруженная белым воротничком, ровно дышавшая грудь, руки без браслетов и колец — вся ее фигура, от лоснистых волос до кончика едва выставленной ботинки, была так изящна.
Марья Дмитриевна очень встревожилась, когда ей доложили о приезде Варвары Павловны Лаврецкой; она даже не знала, принять ли ее: она боялась оскорбить Федора Иваныча. Наконец любопытство превозмогло. «Что ж, — подумала она, — ведь она тоже родная, — и, усевшись в креслах, сказала лакею: — Проси!» Прошло несколько мгновений; дверь отворилась; Варвара Павловна быстро, чуть слышными шагами приблизилась к Марье Дмитриевне и, не давая ей встать
с кресел,
почти склонила перед ней колени.