Неточные совпадения
— Что это? —
почти с ужасом сказал Илья Ильич. — Одиннадцать часов скоро, а я еще не встал, не умылся до сих пор? Захар, Захар!
— Извергнуть из гражданской среды! — вдруг заговорил вдохновенно Обломов, встав перед Пенкиным. — Это значит забыть, что в этом негодном сосуде присутствовало высшее начало; что он испорченный человек, но все человек же, то есть вы сами. Извергнуть! А как вы извергнете из круга человечества, из лона природы, из милосердия Божия? —
почти крикнул он
с пылающими глазами.
Встретится ему знакомый на улице. «Куда?» — спросит. «Да вот иду на службу, или в магазин, или проведать кого-нибудь». — «Пойдем лучше со мной, — скажет тот, — на
почту, или зайдем к портному, или прогуляемся», — и он идет
с ним, заходит и к портному, и на
почту, и прогуливается в противуположную сторону от той, куда шел.
— На небе ни облачка, а вы выдумали дождь. Пасмурно оттого, что у вас окошки-то
с которых пор не мыты? Грязи-то, грязи на них! Зги Божией не видно, да и одна штора
почти совсем опущена.
Движения его были смелы и размашисты; говорил он громко, бойко и
почти всегда сердито; если слушать в некотором отдалении, точно будто три пустые телеги едут по мосту. Никогда не стеснялся он ничьим присутствием и в карман за словом не ходил и вообще постоянно был груб в обращении со всеми, не исключая и приятелей, как будто давал чувствовать, что, заговаривая
с человеком, даже обедая или ужиная у него, он делает ему большую
честь.
Тарантьев был человек ума бойкого и хитрого; никто лучше его не рассудит какого-нибудь общего житейского вопроса или юридического запутанного дела: он сейчас построит теорию действий в том или другом случае и очень тонко подведет доказательства, а в заключение еще
почти всегда нагрубит тому, кто
с ним о чем-нибудь посоветуется.
Шестнадцатилетний Михей, не зная, что делать
с своей латынью, стал в доме родителей забывать ее, но зато, в ожидании
чести присутствовать в земском или уездном суде, присутствовал пока на всех пирушках отца, и в этой-то школе, среди откровенных бесед, до тонкости развился ум молодого человека.
Но зачем пускал их к себе Обломов — в этом он едва ли отдавал себе отчет. А кажется, затем, зачем еще о сю пору в наших отдаленных Обломовках, в каждом зажиточном доме толпится рой подобных лиц обоего пола, без хлеба, без ремесла, без рук для производительности и только
с желудком для потребления, но
почти всегда
с чином и званием.
Есть еще сибариты, которым необходимы такие дополнения в жизни: им скучно без лишнего на свете. Кто подаст куда-то запропастившуюся табакерку или поднимет упавший на пол платок? Кому можно пожаловаться на головную боль
с правом на участие, рассказать дурной сон и потребовать истолкования? Кто
почитает книжку на сон грядущий и поможет заснуть? А иногда такой пролетарий посылается в ближайший город за покупкой, поможет по хозяйству — не самим же мыкаться!
Редко судьба сталкивала его
с женщиною в обществе до такой степени, чтоб он мог вспыхнуть на несколько дней и
почесть себя влюбленным. От этого его любовные интриги не разыгрывались в романы: они останавливались в самом начале и своею невинностью, простотой и чистотой не уступали повестям любви какой-нибудь пансионерки на возрасте.
Его
почти ничто не влекло из дома, и он
с каждым днем все крепче и постояннее водворялся в своей квартире.
У Обломова в кабинете переломаны или перебиты
почти все вещи, особенно мелкие, требующие осторожного обращения
с ними, — и всё по милости Захара. Он свою способность брать в руки вещь прилагает ко всем вещам одинаково, не делая никакого различия в способе обращения
с той или другой вещью.
Захар на всех других господ и гостей, приходивших к Обломову, смотрел несколько свысока и служил им, подавал чай и прочее
с каким-то снисхождением, как будто давал им чувствовать
честь, которою они пользуются, находясь у его барина. Отказывал им грубовато: «Барин-де почивает», — говорил он, надменно оглядывая пришедшего
с ног до головы.
Если Захар, питая в глубине души к барину преданность, свойственную старинным слугам, разнился от них современными недостатками, то и Илья Ильич,
с своей стороны, ценя внутренне преданность его, не имел уже к нему того дружеского,
почти родственного расположения, какое питали прежние господа к слугам своим. Он позволял себе иногда крупно браниться
с Захаром.
Одет он был в покойный фрак, отворявшийся широко и удобно, как ворота,
почти от одного прикосновения. Белье на нем так и блистало белизною, как будто под стать лысине. На указательном пальце правой руки надет был большой массивный перстень
с каким-то темным камнем.
— Плохо, доктор. Я сам подумывал посоветоваться
с вами. Не знаю, что мне делать. Желудок
почти не варит, под ложечкой тяжесть, изжога замучила, дыханье тяжело… — говорил Обломов
с жалкой миной.
«Ведь и я бы мог все это… — думалось ему, — ведь я умею, кажется, и писать; писывал, бывало, не то что письма, и помудренее этого! Куда же все это делось? И переехать что за штука? Стоит захотеть! „Другой“ и халата никогда не надевает, — прибавилось еще к характеристике другого; — „другой“… — тут он зевнул… —
почти не спит… „другой“ тешится жизнью, везде бывает, все видит, до всего ему дело… А я! я… не „другой“!» — уже
с грустью сказал он и впал в глубокую думу. Он даже высвободил голову из-под одеяла.
И как уголок их был
почти непроезжий, то и неоткуда было почерпать новейших известий о том, что делается на белом свете: обозники
с деревянной посудой жили только в двадцати верстах и знали не больше их. Не
с чем даже было сличить им своего житья-бытья: хорошо ли они живут, нет ли; богаты ли они, бедны ли; можно ли было чего еще пожелать, что есть у других.
У него был свой сын, Андрей,
почти одних лет
с Обломовым, да еще отдали ему одного мальчика, который
почти никогда не учился, а больше страдал золотухой, все детство проходил постоянно
с завязанными глазами или ушами да плакал все втихомолку о том, что живет не у бабушки, а в чужом доме, среди злодеев, что вот его и приласкать-то некому, и никто любимого пирожка не испечет ему.
Других болезней
почти и не слыхать было в дому и деревне; разве кто-нибудь напорется на какой-нибудь кол в темноте, или свернется
с сеновала, или
с крыши свалится доска да ударит по голове.
— Давно не читал книги, — скажет он или иногда изменит фразу: — Дай-ка,
почитаю книгу, — скажет или просто, мимоходом, случайно увидит доставшуюся ему после брата небольшую кучку книг и вынет, не выбирая, что попадется. Голиков ли попадется ему, Новейший ли Сонник, Хераскова Россияда, или трагедия Сумарокова, или, наконец, третьегодичные ведомости — он все читает
с равным удовольствием, приговаривая по временам...
Не слышно прыжка
с печки — Захар нейдет: Штольц услал его на
почту.
Ходила Ольга
с наклоненной немного вперед головой, так стройно, благородно покоившейся на тонкой, гордой шее; двигалась всем телом ровно, шагая легко,
почти неуловимо…
Она мгновенно оставила его руку и изменилась в лице. Ее взгляд встретился
с его взглядом, устремленным на нее: взгляд этот был неподвижный,
почти безумный; им глядел не Обломов, а страсть.
— Да что такое? О чем вы просите? —
с волнением,
почти с досадой отвечала она, отворачиваясь от него. — Я все забыла… я такая беспамятная!
Когда еще он однажды по обыкновению стал пенять на барина, что тот бранит его понапрасну за тараканов, что «не он выдумал их», Анисья молча выбрала
с полки куски и завалявшиеся
с незапамятных времен крошки черного хлеба, вымела и вымыла шкафы, посуду — и тараканы
почти совсем исчезли.
Весь этот день был днем постепенного разочарования для Обломова. Он провел его
с теткой Ольги, женщиной очень умной, приличной, одетой всегда прекрасно, всегда в новом шелковом платье, которое сидит на ней отлично, всегда в таких изящных кружевных воротничках; чепец тоже со вкусом сделан, и ленты прибраны кокетливо к ее
почти пятидесятилетнему, но еще свежему лицу. На цепочке висит золотой лорнет.
Она ни перед кем никогда не открывает сокровенных движений сердца, никому не поверяет душевных тайн; не увидишь около нее доброй приятельницы, старушки,
с которой бы она шепталась за чашкой кофе. Только
с бароном фон Лангвагеном часто остается она наедине; вечером он сидит иногда до полуночи, но
почти всегда при Ольге; и то они все больше молчат, но молчат как-то значительно и умно, как будто что-то знают такое, чего другие не знают, но и только.
В этой комедии или трагедии, смотря по обстоятельствам, оба действующие лица являются
почти всегда
с одинаковым характером: мучителя или мучительницы и жертвы.
Обломову в самом деле стало
почти весело. Он сел
с ногами на диван и даже спросил: нет ли чего позавтракать. Съел два яйца и закурил сигару. И сердце и голова у него были наполнены; он жил. Он представлял себе, как Ольга получит письмо, как изумится, какое сделает лицо, когда прочтет. Что будет потом?..
— Никогда! Никогда! Не подходите! —
с испугом,
почти с ужасом сказала она, вытянув обе руки и зонтик между ним и собой, и остановилась как вкопанная, окаменелая, не дыша, в грозной позе,
с грозным взглядом, вполуоборот.
— Оставьте меня. Я бегу петь, петь, петь!.. — твердила она
с пылающим лицом. — Мне теснит грудь, мне
почти больно!
Лето в самом разгаре; июль проходит; погода отличная.
С Ольгой Обломов
почти не расстается. В ясный день он в парке, в жаркий полдень теряется
с ней в роще, между сосен, сидит у ее ног, читает ей; она уже вышивает другой лоскуток канвы — для него. И у них царствует жаркое лето: набегают иногда облака и проходят.
А Обломов? Отчего он был нем и неподвижен
с нею вчера, нужды нет, что дыхание ее обдавало жаром его щеку, что ее горячие слезы капали ему на руку, что он
почти нес ее в объятиях домой, слышал нескромный шепот ее сердца?.. А другой? Другие смотрят так дерзко…
Лицо у него подернулось нерешительностью, взгляд уныло блуждал вокруг. Внутри его уж разыгрывалась легкая лихорадка. Он
почти забыл про Ольгу; перед ним толпились: Сонечка
с мужем, гости; слышались их толки, смех.
— Отчего же бы ты не пошла по этому пути, — спросил он настойчиво,
почти с досадой, — если тебе не страшно?..
Ей было лет тридцать. Она была очень бела и полна в лице, так что румянец, кажется, не мог пробиться сквозь щеки. Бровей у нее
почти совсем не было, а были на их местах две немного будто припухлые, лоснящиеся полосы,
с редкими светлыми волосами. Глаза серовато-простодушные, как и все выражение лица; руки белые, но жесткие,
с выступившими наружу крупными узлами синих жил.
«Куда ж я дел деньги? —
с изумлением,
почти с ужасом спросил самого себя Обломов. — В начале лета из деревни прислали тысячу двести рублей, а теперь всего триста!»
Бумага была вновь переписана, наконец засвидетельствована и отослана на
почту. Обломов
с торжеством объявил об этом Ольге и успокоился надолго.
Однажды, воротясь поздно из театра, он
с извозчиком стучал
почти час в ворота; собака, от скаканья на цепи и лая, потеряла голос. Он иззяб и рассердился, объявив, что съедет на другой же день. Но и другой, и третий день, и неделя прошла — он еще не съезжал.
— Как же
с тремястами душ женятся другие? — возразил Захар, да и сам раскаялся, потому что барин
почти вскочил
с кресла, так и припрыгнул на нем.
Его разбудило неистовое скаканье на цепи и лай собаки. Кто-то вошел на двор, кого-то спрашивают. Дворник вызвал Захара. Захар принес Обломову письмо
с городской
почты.
В саду
почти никого нет; какой-то пожилой господин ходит проворно: очевидно, делает моцион для здоровья, да две… не дамы, а женщины, нянька
с двумя озябшими, до синевы в лице, детьми.
Прошла среда. В четверг Обломов получил опять по городской
почте письмо от Ольги,
с вопросом, что значит, что такое случилось, что его не было. Она писала, что проплакала целый вечер и
почти не спала ночь.
— Послушайте, — повторил он расстановисто,
почти шепотом, — я не знаю, что такое барщина, что такое сельский труд, что значит бедный мужик, что богатый; не знаю, что значит четверть ржи или овса, что она стоит, в каком месяце и что сеют и жнут, как и когда продают; не знаю, богат ли я или беден, буду ли я через год сыт или буду нищий — я ничего не знаю! — заключил он
с унынием, выпустив борты вицмундира и отступая от Ивана Матвеевича, — следовательно, говорите и советуйте мне, как ребенку…
— Да; ma tante уехала в Царское Село; звала меня
с собой. Мы будем обедать
почти одни: Марья Семеновна только придет; иначе бы я не могла принять тебя. Сегодня ты не можешь объясниться. Как это все скучно! Зато завтра… — прибавила она и улыбнулась. — А что, если б я сегодня уехала в Царское Село? — спросила она шутливо.
А теперь, когда Илья Ильич сделался членом ее семейства, она и толчет и сеет иначе. Свои кружева
почти забыла. Начнет шить, усядется покойно, вдруг Обломов кричит Захару, чтоб кофе подавал, — она, в три прыжка, является в кухню и смотрит во все глаза так, как будто прицеливается во что-нибудь, схватит ложечку, перельет на свету ложечки три, чтоб узнать, уварился ли, отстоялся ли кофе, не подали бы
с гущей, посмотрит, есть ли пенки в сливках.
— Любит ли она или нет? — говорил он
с мучительным волнением,
почти до кровавого пота, чуть не до слез.
— Мучились! Это страшное слово, —
почти шепотом произнес он, — это Дантово: «Оставь надежду навсегда». Мне больше и говорить нечего: тут все! Но благодарю и за то, — прибавил он
с глубоким вздохом, — я вышел из хаоса, из тьмы и знаю, по крайней мере, что мне делать. Одно спасенье — бежать скорей!
— Нет, выздоравливаю я! — сказал он и задумался. — Ах, если б только я мог знать, что герой этого романа — Илья! Сколько времени ушло, сколько крови испортилось! За что? Зачем! — твердил он
почти с досадой.