Сердце у него надрывалось, и в голове, пустой и словно оглушенной, кружились все
одни и те же мысли, темные, вздорные, злые.
«Она больна, бредит, — думала она, — надо послать за доктором, да за каким? Гедеоновский намедни хвалил какого-то; он все врет — а может быть, на этот раз и правду сказал». Но когда она убедилась, что Лиза не больна и не бредит, когда на все ее возражения Лиза постоянно отвечала
одним и тем же, Марфа Тимофеевна испугалась и опечалилась не на шутку.
Неточные совпадения
— Послушайте, — сказал он, — не будемте больше говорить обо мне; станемте разыгрывать нашу сонату. Об
одном только прошу я вас, — прибавил он, разглаживая рукою листы лежавшей на пюпитре тетради, — думайте обо мне, что хотите, называйте меня даже эгоистом — так
и быть! но не называйте меня светским человеком: эта кличка мне нестерпима… Anch’io sono pittore. [
И я тоже художник (итал.).] Я тоже артист, хотя плохой,
и это, а именно
то, что я плохой артист, — я вам докажу сейчас
же на деле. Начнем
же.
Но — чудное дело! превратившись в англомана, Иван Петрович стал в
то же время патриотом, по крайней мере он называл себя патриотом, хотя Россию знал плохо, не придерживался ни
одной русской привычки
и по-русски изъяснялся странно: в обыкновенной беседе речь его, неповоротливая
и вялая, вся пестрела галлицизмами; но чуть разговор касался предметов важных, у Ивана Петровича тотчас являлись выражения вроде: «оказать новые опыты самоусердия», «сие не согласуется с самою натурою обстоятельства»
и т.д. Иван Петрович привез с собою несколько рукописных планов, касавшихся до устройства
и улучшения государства; он очень был недоволен всем, что видел, — отсутствие системы в особенности возбуждало его желчь.
«Квас неси», — повторяет
тот же бабий голос, —
и вдруг находит тишина мертвая; ничто не стукнет, не шелохнется; ветер листком не шевельнет; ласточки несутся без крика
одна за другой по земле,
и печально становится на душе от их безмолвного налета.
Старинных бумаг
и любопытных документов, на которые рассчитывал Лаврецкий, не оказалось никаких, кроме
одной ветхой книжки, в которую дедушка его, Петр Андреич, вписывал —
то «Празднование в городе Санкт-Петербурге замирения, заключенного с Турецкой империей его сиятельством князем Александр Александровичем Прозоровским»;
то рецепт грудного декохтас примечанием: «Сие наставление дано генеральше Прасковье Федоровне Салтыковой от протопресвитера церкви Живоначальныя троицы Феодора Авксентьевича»;
то политическую новость следующего рода: «О тиграх французах что-то замолкло», —
и тут
же рядом: «В Московских ведомостях показано, что скончался господин премиер-маиор Михаил Петрович Колычев.
А Лаврецкий вернулся в дом, вошел в столовую, приблизился к фортепьяно
и коснулся
одной из клавиш: раздался слабый, но чистый звук
и тайно задрожал у него в сердце: этой нотой начиналась
та вдохновенная мелодия, которой, давно
тому назад, в
ту же самую счастливую ночь, Лемм, покойный Лемм, привел его в такой восторг.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть,
одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
В продолжение немногих минут они вероятно бы разговорились и хорошо познакомились между собою, потому что уже начало было сделано, и оба почти в
одно и то же время изъявили удовольствие, что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно, как вошел чернявый его товарищ, сбросив с головы на стол картуз свой, молодцевато взъерошив рукой свои черные густые волосы.
Тьфу, господи прости! Пять тысяч раз // Твердит
одно и то же! // То Софьи Павловны на свете нет пригоже, // То Софья Павловна больна. // Скажи, тебе понравилась она? // Обрыскал свет; не хочешь ли жениться?
Неточные совпадения
Кому не скучно лицемерить, // Различно повторять
одно, // Стараться важно в
том уверить, // В чем все уверены давно, // Всё
те же слышать возраженья, // Уничтожать предрассужденья, // Которых не было
и нет // У девочки в тринадцать лет! // Кого не утомят угрозы, // Моленья, клятвы, мнимый страх, // Записки на шести листах, // Обманы, сплетни, кольцы, слезы, // Надзоры теток, матерей, //
И дружба тяжкая мужей!
— Зачем
же так неблагосклонно // Вы отзываетесь о нем? // За
то ль, что мы неугомонно // Хлопочем, судим обо всем, // Что пылких душ неосторожность // Самолюбивую ничтожность // Иль оскорбляет, иль смешит, // Что ум, любя простор, теснит, // Что слишком часто разговоры // Принять мы рады за дела, // Что глупость ветрена
и зла, // Что важным людям важны вздоры, //
И что посредственность
одна // Нам по плечу
и не странна?
«Не влюблена ль она?» — «В кого
же? // Буянов сватался: отказ. // Ивану Петушкову — тоже. // Гусар Пыхтин гостил у нас; // Уж как он Танею прельщался, // Как мелким бесом рассыпался! // Я думала: пойдет авось; // Куда!
и снова дело врозь». — // «Что ж, матушка? за чем
же стало? // В Москву, на ярманку невест! // Там, слышно, много праздных мест» — // «Ох, мой отец! доходу мало». — // «Довольно для
одной зимы, // Не
то уж дам хоть я взаймы».
«Онегин, я тогда моложе, // Я лучше, кажется, была, //
И я любила вас;
и что
же? // Что в сердце вашем я нашла? // Какой ответ?
одну суровость. // Не правда ль? Вам была не новость // Смиренной девочки любовь? //
И нынче — Боже! — стынет кровь, // Как только вспомню взгляд холодный //
И эту проповедь… Но вас // Я не виню: в
тот страшный час // Вы поступили благородно, // Вы были правы предо мной. // Я благодарна всей душой…
Собакевича знаешь?» — спросил он
и тут
же услышал, что старуха знает не только Собакевича, но
и Манилова,
и что Манилов будет поделикатней Собакевича: велит тотчас сварить курицу, спросит
и телятинки; коли есть баранья печенка,
то и бараньей печенки спросит,
и всего только что попробует, а Собакевич
одного чего-нибудь спросит, да уж зато всё съест, даже
и подбавки потребует за
ту же цену.