Неточные совпадения
— А тому назначается, — возразила она, — кто никогда
не сплетничает,
не хитрит и
не сочиняет,
если только есть на свете такой человек. Федю я знаю хорошо; он только тем и виноват, что баловал жену. Ну, да и женился он по любви, а из этих из любовных свадеб ничего путного никогда
не выходит, — прибавила старушка, косвенно взглянув на Марью Дмитриевну и вставая. — А ты теперь, мой батюшка, на ком угодно зубки точи, хоть на мне; я уйду, мешать
не буду. — И Марфа Тимофеевна удалилась.
— Женщина женщине розь, Марья Дмитриевна. Есть, к несчастию, такие — нрава непостоянного… ну, и лета; опять правила
не внушены сызмала. (Сергей Петрович достал из кармана клетчатый синий платок и начал его развертывать.) Такие женщины, конечно, бывают. (Сергей Петрович поднес угол платка поочередно к своим глазам.) Но вообще говоря,
если рассудить, то есть… Пыль в городе необыкновенная, — заключил он.
Начальники любят таких подчиненных; сам он
не сомневался в том, что,
если захочет, будет со временем министром.
Поклонник Баха и Генделя, знаток своего дела, одаренный живым воображением и той смелостью мысли, которая доступна одному германскому племени, Лемм со временем — кто знает? — стал бы в ряду великих композиторов своей родины,
если б жизнь иначе его повела; но
не под счастливой звездой он родился!
— Узнаю вас в этом вопросе! Вы никак
не можете сидеть сложа руки. Что ж,
если хотите, давайте рисовать, пока еще
не совсем стемнело. Авось другая муза — муза рисования, как, бишь, ее звали? позабыл… будет ко мне благосклоннее. Где ваш альбом? Помнится, там мой пейзаж
не кончен.
Старик Лаврецкий долго
не мог простить сыну его свадьбу;
если б, пропустя полгода, Иван Петрович явился к нему с повинной головой и бросился ему в ноги, он бы, пожалуй, помиловал его, выбранив его сперва хорошенько и постучав по нем для страха клюкою; но Иван Петрович жил за границей и, по-видимому, в ус себе
не дул.
Никто бы
не назвал Федю интересным дитятей: он был довольно бледен, но толст, нескладно сложен и неловок, — настоящий мужик, по выражению Глафиры Петровны; бледность скоро бы исчезла с его лица,
если б его почаще выпускали на воздух.
Если бы она располагала основаться в Лавриках, она бы все в них переделала, начиная, разумеется, с дома; но мысль остаться в этом степном захолустье ни на миг
не приходила ей в голову; она жила в нем, как в палатке, кротко перенося все неудобства и забавно подтрунивая над ними.
— Гм, либретто! — возразил Лемм, — нет, это
не по мне: у меня уже нет той живости, той игры воображения, которая необходима для оперы; я уже теперь лишился сил моих… Но
если б я мог еще что-нибудь сделать, я бы удовольствовался романсом; конечно, я желал бы хороших слов…
— И я могу так же быть несчастной, — промолвила Лиза (голос ее начал прерываться), — но тогда надо будет покориться; я
не умею говорить, но
если мы
не будем покоряться…
Перед отъездом Михалевич еще долго беседовал с Лаврецким, пророчил ему гибель,
если он
не очнется, умолял его серьезно заняться бытом своих крестьян, ставил себя в пример, говоря, что он очистился в горниле бед, — и тут же несколько раз назвал себя счастливым человеком, сравнил себя с птицей небесной, с лилией долины…
Выражения: «Вот что бы я сделал,
если б я был правительством»; «Вы, как умный человек, тотчас со мной согласитесь», —
не сходили у него с языка.
Он бы тотчас ушел,
если б
не Лиза: ему хотелось сказать ей два слова наедине, но он долго
не мог улучить удобное мгновенье и довольствовался тем, что с тайной радостью следил за нею взором; никогда ее лицо
не казалось ему благородней и милей.
— Нет. Я был поражен; но откуда было взяться слезам? Плакать о прошедшем — да ведь оно у меня все выжжено!.. Самый проступок ее
не разрушил мое счастие, а доказал мне только, что его вовсе никогда
не бывало. О чем же тут было плакать? Впрочем, кто знает? Я, может быть, был бы более огорчен,
если б я получил это известие двумя неделями раньше…
— От нас, от нас, поверьте мне (он схватил ее за обе руки; Лиза побледнела и почти с испугом, но внимательно глядела на него), лишь бы мы
не портили сами своей жизни. Для иных людей брак по любви может быть несчастьем; но
не для вас, с вашим спокойным нравом, с вашей ясной душой! Умоляю вас,
не выходите замуж без любви, по чувству долга, отреченья, что ли… Это то же безверие, тот же расчет, — и еще худший. Поверьте мне — я имею право это говорить: я дорого заплатил за это право. И
если ваш бог…
— Об одном только прошу я вас, — промолвил он, возвращаясь к Лизе, —
не решайтесь тотчас, подождите, подумайте о том, что я вам сказал.
Если б даже вы
не поверили мне,
если б вы решились на брак по рассудку, — и в таком случае
не за господина Паншина вам выходить: он
не может быть вашим мужем…
Не правда ли, вы обещаетесь мне
не спешить?
Он чувствовал, что в течение трех последних дней он стал глядеть на нее другими глазами; он вспомнил, как, возвращаясь домой и думая о ней в тиши ночи, он говорил самому себе: «
Если бы!..» Это «
если бы», отнесенное им к прошедшему, к невозможному, сбылось, хоть и
не так, как он полагал, — но одной его свободы было мало.
«Она послушается матери, — думал он, — она выйдет за Паншина; но
если даже она ему откажет, —
не все ли равно для меня?» Проходя перед зеркалом, он мельком взглянул на свое лицо и пожал плечами.
— Ведь
если ты его занимать
не будешь, — заговорила она, — кто ж его, бедненького, займет? Я для него слишком стара, он для меня слишком умен, а для Настасьи Карповны он слишком стар: ей все молоденьких подавай.
— Мне кажется, — говорила Лиза несколько мгновений спустя, —
если бы он точно меня любил, он бы
не написал этого письма; он должен был бы чувствовать, что я
не могу отвечать ему теперь.
Настроенный вечером и
не желая петь перед Лаврецким, но чувствуя прилив художнических ощущений, он пустился в поэзию: прочел хорошо, но слишком сознательно и с ненужными тонкостями, несколько стихотворений Лермонтова (тогда Пушкин
не успел еще опять войти в моду) — и вдруг, как бы устыдясь своих излияний, начал, по поводу известной «Думы», укорять и упрекать новейшее поколение; причем
не упустил случая изложить, как бы он все повернул по-своему,
если б власть у него была в руках.
— Послушайте, сударыня, — начал он наконец, тяжело дыша и по временам стискивая зубы, — нам нечего притворяться друг перед другом; я вашему раскаянию
не верю; да
если бы оно и было искренно, сойтись снова с вами, жить с вами — мне невозможно.
— Как бы то ни было — вы все-таки, к сожалению, моя жена.
Не могу же я вас прогнать… и вот что я вам предлагаю. Вы можете сегодня же,
если угодно, отправиться в Лаврики, живите там; там, вы знаете, хороший дом; вы будете получать все нужное сверх пенсии… Согласны вы?
— Я сумею покориться, — возразила Варвара Павловна и склонила голову. — Я
не забыла своей вины; я бы
не удивилась,
если бы узнала, что вы даже обрадовались известию о моей смерти, — кротко прибавила она, слегка указывая рукой на лежавший на столе, забытый Лаврецким нумер журнала.
Паншин сперва робел и слегка фальшивил, потом вошел в азарт, и
если пел
не безукоризненно, то шевелил плечами, покачивал всем туловищем и поднимал по временам руку, как настоящий певец.
— Я и
не требую от вас… того, что вы говорите;
не живите с ней,
если вы
не можете; но примиритесь, — возразила Лиза и снова занесла руку на глаза. — Вспомните вашу дочку; сделайте это для меня.
— И вот что я хотела вам еще сказать, Федор Иваныч, — продолжала Марья Дмитриевна, слегка подвигаясь к нему, —
если б вы видели, как она скромно себя держит, как почтительна! Право, это даже трогательно. А
если б вы слышали, как она о вас отзывается! Я, говорит, перед ним кругом виновата; я, говорит,
не умела ценить его, говорит; это, говорит, ангел, а
не человек. Право, так и говорит: ангел. Раскаяние у ней такое… Я, ей-богу, и
не видывала такого раскаяния!
Вы бы сами рассмеялись,
если бы я исполнил желание почтенной нашей родственницы и прижал бы вас к своему сердцу, стал бы уверять вас, что… что прошедшего
не было, что срубленное дерево опять зацветет.
— Да, прошло, тетушка,
если вы только захотите мне помочь, — произнесла с внезапным одушевлением Лиза и бросилась на шею Марфе Тимофеевне. — Милая тетушка, будьте мне другом, помогите мне,
не сердитесь, поймите меня.
Лиза утешала ее, отирала ее слезы, сама плакала, но осталась непреклонной. С отчаянья Марфа Тимофеевна попыталась пустить в ход угрозу: все сказать матери… но и это
не помогло. Только вследствие усиленных просьб старушки Лиза согласилась отложить исполнение своего намерения на полгода; зато Марфа Тимофеевна должна была дать ей слово, что сама поможет ей и выхлопочет согласие Марьи Дмитриевны,
если через шесть месяцев она
не изменит своего решения.
Лаврецкий сам бы себя
не узнал,
если б мог так взглянуть на себя, как он мысленно взглянул на Лизу.