Неточные совпадения
Джемма слушала мать — и то посмеивалась, то вздыхала, то гладила ее по плечу, то грозила ей
пальцем, то посматривала на Санина; наконец она встала, обняла и поцеловала мать
в шею — «
в душку», отчего та много смеялась и даже пищала.
Джемма засмеялась, ударила брата по руке, воскликнула, что он «всегда такое придумает!» Однако тотчас пошла
в свою комнату и, вернувшись оттуда с небольшой книжкой
в руке, уселась за столом перед лампой, оглянулась, подняла
палец — «молчать, дескать!» — чисто итальянский жест — и принялась читать.
Потом он сообщил, на отборнейшем немецком языке, что желал заявить свое почтение и свою признательность г-ну иностранцу, который оказал такую важную услугу будущему его родственнику, брату его невесты; при этом он повел левой рукой, державшей шляпу,
в направлении Эмиля, который словно застыдился и, отвернувшись к окну, положил
палец в рот.
Санина
в тот день особенно поразила изящная красота ее рук; когда она поправляла и поддерживала ими свои темные, лоснистые кудри — взор его не мог оторваться от ее
пальцев, гибких и длинных и отделенных дружка от дружки, как у Рафаэлевой Форнарины.
Санин удовлетворил их, с азартом стуча ложечками, передвигая блюдечки и лихо запуская
пальцы в ящики и банки.
Джемма промолчала
в свою очередь и задумалась, слегка кусая ноготь указательного
пальца и устремив глаза
в сторону. Потом она похвалила своего жениха, упомянула об устроенной им на завтрашний день прогулке и, быстро глянув на Санина, замолчала опять.
Несколько минут спустя они оба отправились
в кондитерскую Розелли. Санин предварительно взял с Панталеоне слово держать дело о дуэли
в глубочайшей тайне.
В ответ старик только
палец кверху поднял и, прищурив глаз, прошептал два раза сряду: «Segredezza!» (Таинственность!) Он видимо помолодел и даже выступал свободнее. Все эти необычайные, хотя и неприятные события живо переносили его
в ту эпоху, когда он сам и принимал и делал вызовы, — правда, на сцене. Баритоны, как известно, очень петушатся
в своих ролях.
Он стал прощаться с Джеммой. Вспомнилось ему почему-то расставание Ленского с Ольгой
в «Онегине». Он крепко стиснул ей руку и попытался заглянуть ей
в лицо — но она слегка отворотилась и высвободила свои
пальцы.
Он впился глазами
в записку Джеммы. Длинный, изящный хвостик буквы G, первой буквы ее имени, стоявшей на конце листа, напомнил ему ее красивые
пальцы, ее руку… Он подумал, что ни разу не прикоснулся к этой руке губами…
Таким манером продолжался практический разговор почти вплоть до самого обеда. Фрау Леноре совсем укротилась под конец — и называла уже Санина Дмитрием, ласково грозила ему
пальцем и обещалась отомстить за его коварство. Много и подробно расспрашивала она об его родне, потому что — «это тоже очень важно»; потребовала также, чтобы он описал ей церемонию брака, как он совершается по обряду русской церкви, — и заранее восхищалась Джеммой
в белом платье, с золотой короной на голове.
Полозов расплатился щедрой рукой — и, хотя сзади, но почтительно поддерживаемый услужливым привратником, полез, кряхтя,
в карету, уселся, обмял хорошенько все вокруг себя, выбрал и закурил сигару — и тогда только кивнул
пальцем Санину: полезай, мол, и ты!
— Ему хорошо командовать: «рысью!» — с внезапной запальчивостью подхватил Полозов, — а мне-то… мне-то каково? Я и подумал: возьмите вы себе ваши чины да эполеты — ну их с богом! Да… ты о жене спрашивал? Что — жена? Человек, как все.
Пальца ей
в рот не клади — она этого не любит. Главное — говори побольше… чтобы посмеяться было над чем. Про любовь свою расскажи, что ли… да позабавней, знаешь.
— Вы не брезгаете? — спросила она, накладывая ему сахар
в чашку
пальцами… а щипчики лежали тут же.
— Не может быть! — воскликнула она также вполголоса, погрозила ему
пальцем и тотчас же стала прощаться — и с ним и с длинным секретарем, который, по всем признакам, был смертельно
в нее влюблен, ибо даже рот раскрывал всякий раз, когда на нее взглядывал. Дöнгоф удалился немедленно, с любезной покорностью, как друг дома, который с полуслова понимает, чего от него требуют; секретарь заартачился было, но Марья Николаевна выпроводила его без всяких церемоний.
Санин вспомнил также, как он потом — о, позор! — отправил полозовского лакея за своими вещами во Франкфурт, как он трусил, как он думал лишь об одном: поскорей уехать
в Париж,
в Париж; как он, по приказанию Марьи Николаевны, подлаживался и подделывался к Ипполиту Сидорычу — и любезничал с Дöнгофом, на
пальце которого он заметил точно такое же железное кольцо, какое дала ему Марья Николаевна!!!
Неточные совпадения
— Как он может этак, знаете, принять всякого, наблюсти деликатность
в своих поступках, — присовокупил Манилов с улыбкою и от удовольствия почти совсем зажмурил глаза, как кот, у которого слегка пощекотали за ушами
пальцем.
Подошед к окну, постучал он
пальцами в стекло и закричал: «Эй, Прошка!» Чрез минуту было слышно, что кто-то вбежал впопыхах
в сени, долго возился там и стучал сапогами, наконец дверь отворилась и вошел Прошка, мальчик лет тринадцати,
в таких больших сапогах, что, ступая, едва не вынул из них ноги.
Председатель, который был премилый человек, когда развеселялся, обнимал несколько раз Чичикова, произнеся
в излиянии сердечном: «Душа ты моя! маменька моя!» — и даже, щелкнув
пальцами, пошел приплясывать вокруг него, припевая известную песню: «Ах ты такой и этакой камаринский мужик».
Чичиков открыл рот, еще не зная сам, как благодарить, как вдруг Манилов вынул из-под шубы бумагу, свернутую
в трубочку и связанную розовою ленточкой, и подал очень ловко двумя
пальцами.
— Пожалуте-с, пожалуте-с! — говорил у суконной лавки, учтиво рисуясь, с открытою головою, немецкий сюртук московского шитья, с шляпой
в руке на отлете, только чуть державший двумя
пальцами бритый круглый подбородок и выраженье тонкости просвещенья
в лице.