В кондитерскую, с рассыпанными по обнаженным плечам темными кудрями, с протянутыми вперед обнаженными руками, порывисто вбежала девушка лет девятнадцати и, увидев Санина, тотчас бросилась к нему, схватила его за руку и повлекла за собою, приговаривая задыхавшимся голосом: «Скорей, скорей, сюда, спасите!» Не из нежелания повиноваться, а просто от избытка изумления Санин не тотчас последовал за девушкой — и как бы уперся на месте: он
в жизни не видывал подобной красавицы.
Неточные совпадения
Всякое подобие робости исчезло
в Эмиле; он вдруг почувствовал чрезвычайное влечение к Санину — и вовсе
не потому, что тот накануне спас его
жизнь, а потому, что человек он был такой симпатический!
Санин разговаривал много, по-вчерашнему, но
не о России и
не о русской
жизни. Желая угодить своему молодому другу, которого тотчас после завтрака услали к г-ну Клюберу — практиковаться
в бухгалтерии, — он навел речь на сравнительные выгоды и невыгоды художества и коммерции. Он
не удивился тому, что фрау Леноре держала сторону коммерции, — он это ожидал; но и Джемма разделяла ее мнение.
Красавица на веки веков исчезает для него — и
не в силах он забыть ее умоляющий взгляд, и терзается он мыслью, что, быть может, все счастье его
жизни ускользнуло из его рук…
В однообразно тихом и плавном течении
жизни таятся великие прелести — и он предавался им с наслаждением,
не требуя ничего особенного от настоящего дня, но и
не думая о завтрашнем,
не вспоминая о вчерашнем.
Теперь уже он ни о чем
не рассуждал, ничего
не соображал,
не рассчитывал и
не предвидел; он отделился от всего прошлого, он прыгнул вперед: с унылого берега своей одинокой, холостой
жизни бухнулся он
в тот веселый, кипучий, могучий поток — и горя ему мало, и знать он
не хочет, куда он его вынесет, и
не разобьет ли он его о скалу!
То, что они сделали вдвоем, несколько мгновений тому назад — это отдание своей души другой душе, — было так сильно, и ново, и жутко; так внезапно все
в их
жизни переставилось и переменилось, что они оба
не могли опомниться и только сознавали подхвативший их вихорь, подобный тому ночному вихрю, который чуть-чуть
не бросил их
в объятия друг другу.
Минут десять спустя Марья Николаевна появилась опять
в сопровождении своего супруга. Она подошла к Санину… а походка у ней была такая, что иные чудаки
в те, увы! уже далекие времена, — от одной этой походки с ума сходили. «Эта женщина, когда идет к тебе, точно все счастье твоей
жизни тебе навстречу несет», — говаривал один из них. Она подошла к Санину — и, протянув ему руку, промолвила своим ласковым и как бы сдержанным голосом по русски: «Вы меня дождетесь,
не правда? Я вернусь скоро».
Еще одно его смущало, его сердило: он с любовью, с умилением, с благодарным восторгом думал о Джемме, о
жизни с нею вдвоем, о счастии, которое его ожидало
в будущем, — и между тем эта странная женщина, эта госпожа Полозова неотступно носилась… нет!
не носилась — торчала… так именно, с особым злорадством выразился Санин — торчала перед его глазами, — и
не мог он отделаться от ее образа,
не мог
не слышать ее голоса,
не вспоминать ее речей,
не мог
не ощущать даже того особенного запаха, тонкого, свежего и пронзительного, как запах желтых лилий, которым веяло от ее одежд.
Она словно щеголяла и хвасталась той низменной средою,
в которой началась се
жизнь; сообщала довольно странные анекдоты о своих родных из времени своего детства; называла себя лапотницей,
не хуже Натальи Кирилловны Нарышкиной.
Он прибавлял, что решился напомнить ей о себе вследствие случайного обстоятельства, которое слишком живо возбудило
в нем образы прошедшего; рассказал ей свою
жизнь, одинокую, бессемейную, безрадостную; заклинал ее понять причины, побудившие его обратиться к ней,
не дать ему унести
в могилу горестное сознание своей вины — давно выстраданной, но
не прощенной — и порадовать его хотя самой краткой весточкой о том, как ей живется
в этом новом мире, куда она удалилась.
Как мыслитель и как художник, он ткал ей разумное существование, и никогда еще
в жизни не бывал он поглощен так глубоко, ни в пору ученья, ни в те тяжелые дни, когда боролся с жизнью, выпутывался из ее изворотов и крепчал, закаливая себя в опытах мужественности, как теперь, нянчась с этой неумолкающей, волканической работой духа своей подруги!
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, //
В домашней
жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной
жизни был рожден.
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость
жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, //
В слезах раскашлялась она.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно
жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам
не предавался, // Кто черни светской
не чуждался, // Кто
в двадцать лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный человек.
Увы, на разные забавы // Я много
жизни погубил! // Но если б
не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы
в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Прогулки, чтенье, сон глубокой, // Лесная тень, журчанье струй, // Порой белянки черноокой // Младой и свежий поцелуй, // Узде послушный конь ретивый, // Обед довольно прихотливый, // Бутылка светлого вина, // Уединенье, тишина: // Вот
жизнь Онегина святая; // И нечувствительно он ей // Предался, красных летних дней //
В беспечной неге
не считая, // Забыв и город, и друзей, // И скуку праздничных затей.