Неточные совпадения
В толпе
мне было всегда особенно легко и отрадно;
мне было весело идти, куда шли другие, кричать, когда другие кричали, и в то же время
я любил смотреть, как
эти другие кричат.
Я любил бродить тогда по городу; луна, казалось, пристально глядела на него с чистого неба; и город чувствовал
этот взгляд и стоял чутко и мирно, весь облитый ее светом,
этим безмятежным и в то же время тихо душу волнующим светом.
— Что
это? — спросил
я у подошедшего ко
мне старика в плисовом жилете, синих чулках и башмаках с пряжками.
—
Это, — отвечал он
мне, предварительно передвинув мундштук своей трубки из одного угла губ в другой, — студенты приехали из Б. на коммерш.
«А посмотрю-ка
я на
этот коммерш, — подумал
я, — кстати же
я в Л. не бывал».
Я отыскал перевозчика и отправился на другую сторону.
Мне было весело смотреть на лица студентов; их объятия, восклицания, невинное кокетничанье молодости, горящие взгляды, смех без причины — лучший смех на свете — все
это радостное кипение жизни юной, свежей,
этот порыв вперед — куда бы то ни было, лишь бы вперед, —
это добродушное раздолье
меня трогало и поджигало.
— И мы не ожидали, — перебил он
меня, — что ж? тем лучше. Позвольте рекомендоваться:
меня зовут Гагиным, а вот
это моя… — он запнулся на мгновенье, — моя сестра. А ваше имя позвольте узнать?
«Батюшки мои! не соврал ли
я, не смеются ли надо
мною», — казалось, говорил
этот уторопленный взгляд…
— Хотите вы зайти к нам? — сказал
мне Гагин, — кажется, довольно мы насмотрелись на немцев. Наши бы, правда, стекла разбили и поломали стулья, но
эти уж больно скромны. Как ты думаешь, Ася, пойти нам домой?
—
Это Ася ее нашла, — отвечал Гагин, — ну-ка, Ася, — продолжал он, — распоряжайся. Вели все сюда подать. Мы станем ужинать на воздухе. Тут музыка слышнее. Заметили ли вы, — прибавил он, обратясь ко
мне, — вблизи иной вальс никуда не годится — пошлые, грубые звуки, — а в отдаленье, чудо! так и шевелит в вас все романтические струны.
Чуть не смеясь от избытка приятных и игривых чувств,
я нырнул в постель и уже закрыл было глаза, как вдруг
мне пришло на ум, что в течение вечера
я ни разу не вспомнил о моей жестокой красавице… «Что же
это значит? — спросил
я самого себя. — Разве
я не влюблен?» Но, задав себе
этот вопрос,
я, кажется, немедленно заснул, как дитя в колыбели.
— Да, да, — подхватил он со вздохом, — вы правы; все
это очень плохо и незрело, что делать! Не учился
я как следует, да и проклятая славянская распущенность берет свое. Пока мечтаешь о работе, так и паришь орлом: землю, кажется, сдвинул бы с места — а в исполнении тотчас слабеешь и устаешь.
«Она хочет удивить нас, — думал
я, — к чему
это?
У Аси страсть знакомиться с людьми круга низшего;
я заметил: причиною
этому всегда бывает гордость.
Наконец,
я сел и, вспомнив о своей коварной вдове (официальным воспоминанием об
этой даме заключался каждый мой день), достал одну из ее записок.
Я разделся, лег и старался заснуть; но час спустя
я опять сидел в постели, облокотившись локтем на подушку, и снова думал об
этой «капризной девочке с натянутым смехом…» «Она сложена, как маленькая рафаэлевская Галатея в Фарнезине, [Знаменитая фреска «Триумф Галатеи» работы Рафаэля.] — шептал
я, — да; и она ему не сестра…»
Я нашел Асю точно такою же, какою
я ее оставил; как
я ни старался наблюдать за нею — ни тени кокетства, ни признака намеренно принятой роли
я в ней не заметил; на
этот раз не было возможности упрекнуть ее в неестественности.
К вечеру она несколько раз непритворно зевнула и рано ушла к себе.
Я сам скоро простился с Гагиным и, возвратившись домой, не мечтал уже ни о чем:
этот день прошел в трезвых ощущениях. Помнится, однако, ложась спать,
я невольно промолвил вслух...
Я взглянул на заглавие книги:
это был какой-то французский роман.
Однажды вечером, подходя к винограднику, где жили Гагины,
я нашел калитку запертою. Недолго думавши добрался
я до одного обрушенного места в ограде, уже прежде замеченного
мною, и перескочил через нее. Недалеко от
этого места, в стороне от дорожки, находилась небольшая беседка из акаций;
я поравнялся с нею и уже прошел было мимо… вдруг
меня поразил голос Аси, с жаром и сквозь слезы произносивший следующие слова...
Не ожидал
я этого от него…
Я спал дурно и на другое утро встал рано, привязал походную котомочку за спину и, объявив своей хозяйке, чтобы она не ждала
меня к ночи, отправился пешком в горы, вверх по течению реки, на которой лежит городок З.
Эти горы, отрасли хребта, называемого Собачьей спиной (Hundsrück), очень любопытны в геологическом отношении; в особенности замечательны они правильностью и чистотой базальтовых слоев; но
мне было не до геологических наблюдений.
Я отдал себя всего тихой игре случайности, набегавшим впечатлениям: неторопливо сменяясь, протекали они по душе и оставили в ней, наконец, одно общее чувство, в котором слилось все, что
я видел, ощутил, слышал в
эти три дня, — все: тонкий запах смолы по лесам, крик и стук дятлов, немолчная болтовня светлых ручейков с пестрыми форелями на песчаном дне, не слишком смелые очертания гор, хмурые скалы, чистенькие деревеньки с почтенными старыми церквами и деревьями, аисты в лугах, уютные мельницы с проворно вертящимися колесами, радушные лица поселян, их синие камзолы и серые чулки, скрипучие, медлительные возы, запряженные жирными лошадьми, а иногда коровами, молодые длинноволосые странники по чистым дорогам, обсаженным яблонями и грушами…
Дома
я нашел записку от Гагина. Он удивлялся неожиданности моего решения, пенял
мне, зачем
я не взял его с собою, и просил прийти к ним, как только
я вернусь.
Я с неудовольствием прочел
эту записку, но на другой же день отправился в Л.
Признаюсь,
мне стало очень досадно на Асю; уж и без того
мне было не по себе, а тут опять
этот неестественный смех,
эти странные ужимки.
Живо помню
я эту Татьяну, помню ее высокую стройную фигуру, ее благообразное, строгое, умное лицо, с большими темными глазами.
Она хотела (она сама
мне раз призналась в
этом) заставить целый мирзабыть ее происхождение; она и стыдилась своей матери, и стыдилась своего стыда, и гордилась ею.
— Все так, — заговорил опять Гагин, — но с нею
мне беда. Порох она настоящий. До сих пор ей никто не нравился, но беда, если она кого полюбит!
Я иногда не знаю, как с ней быть. На днях она что вздумала: начала вдруг уверять
меня, что
я к ней стал холоднее прежнего и что она одного
меня любит и век будет
меня одного любить… И при
этом так расплакалась…
Я, в свою очередь, протянул ей руку и на
этот раз крепко пожал ее холодные пальчики.
Я заглянул в
эту душу: тайный гнет давил ее постоянно, тревожно путалось и билось неопытное самолюбие, но все существо ее стремилось к правде.
Я понял, почему
эта странная девочка
меня привлекала: не одной только полудикой прелестью, разлитой по всему ее тонкому телу, привлекала она
меня: ее душа
мне нравилась.
— И
я рад, что вернулся, — промолвил
я. Ася повела плечами, как
это часто делают дети, когда им хорошо.
До того дня Ася ни разу не говорила
мне о своем отце.
Меня это поразило.
— Сама не знаю. Иногда
мне хочется плакать, а
я смеюсь. Вы не должны судить
меня… по тому, что
я делаю. Ах, кстати, что
это за сказка о Лорелее? [Лорелея — имя девушки, героини немецкого фольклора. Лорелея зазывала своим пением рыбаков, и те разбивались о скалы.] Ведь
это еескала виднеется? Говорят, она прежде всех топила, а как полюбила, сама бросилась в воду.
Мне нравится
эта сказка. Фрау Луизе
мне всякие сказки сказывает. У фрау Луизе есть черный кот с желтыми глазами…
— Да, хорошо! — так же тихо отвечала она, не смотря на
меня. — Если б мы с вами были птицы, — как бы мы взвились, как бы полетели… Так бы и утонули в
этой синеве… Но мы не птицы.
Глядя кругом, слушая, вспоминая,
я вдруг почувствовал тайное беспокойство на сердце… поднял глаза к небу — но и в небе не было покоя: испещренное звездами, оно все шевелилось, двигалось, содрогалось;
я склонился к реке… но и там, и в
этой темной, холодной глубине, тоже колыхались, дрожали звезды; тревожное оживление
мне чудилось повсюду — и тревога росла во
мне самом.
— Нет, не такая, — возразила она неторопливым и глухим голосом. — Но
это ничего.
Я нехорошо спала, всю ночь думала.
— Ах,
я о многом думала.
Это у
меня привычка с детства: еще с того времени, когда
я жила с матушкой…
— Когда
я жила с матушкой…
я думала, отчего
это никто не может знать, что с ним будет; а иногда и видишь беду — да спастись нельзя; и отчего никогда нельзя сказать всей правды?.. Потом
я думала, что
я ничего не знаю, что
мне надобно учиться.
Меня перевоспитать надо,
я очень дурно воспитана.
Я не умею играть на фортепьяно, не умею рисовать,
я даже шью плохо. У
меня нет никаких способностей, со
мной, должно быть, очень скучно.
Она осталась печальной и озабоченной до самого вечера. Что-то происходило в ней, чего
я не понимал. Ее взор часто останавливался на
мне; сердце мое тихо сжималось под
этим загадочным взором. Она казалась спокойною — а
мне, глядя на нее, все хотелось сказать ей, чтобы она не волновалась.
Я любовался ею,
я находил трогательную прелесть в ее побледневших чертах, в ее нерешительных, замедленных движениях — а ей почему-то воображалось, что
я не в духе.
Это «честное слово» опять заставило
меня засмеяться.
— Что
это вы точно в воду опущенные, — перебил
меня Гагин, — хотите,
я, по-вчерашнему, сыграю вам вальс?
Следующее утро прошло в каком-то полусне сознания.
Я хотел приняться за работу — не мог; хотел ничего не делать и не думать… и
это не удалось.
Я бродил по городу; возвращался домой, выходил снова.
— Вы ли господин Н.? — раздался вдруг за
мною детский голос.
Я оглянулся; передо
мною стоял мальчик. —
Это вам от фрейлейн Annette, — прибавил он, подавая
мне записку.
— Да, да, — перебил
меня Гагин. —
Я вам говорю, она сумасшедшая и
меня с ума сведет. Но, к счастью, она не умеет лгать — и доверяет
мне. Ах, что за душа у
этой девочки… но она себя погубит, непременно.
Рыдания ее усиливаются… и вдруг сквозь
эти рыдания услышал
я…
— Знаю, знаю, — перебил
меня Гагин. —
Я не имею никакого права требовать от вас ответа, и вопрос мой — верх неприличия… Но что прикажете делать? С огнем шутить нельзя. Вы не знаете Асю; она в состоянии занемочь, убежать, свиданье вам назначить… Другая умела бы все скрыть и выждать — но не она. С нею
это в первый раз, — вот что беда! Если б вы видели, как она сегодня рыдала у ног моих, вы бы поняли мои опасения.
«Жениться на семнадцатилетней девочке, с ее нравом, как
это можно!» — сказал
я, вставая.
Не с легким сердцем шел
я на
это свидание, не предаваться радостям взаимной любви предстояло
мне;
мне предстояло сдержать данное слово, исполнить трудную обязанность.
А еще четвертого дня в
этой лодке, уносимой волнами, не томился ли
я жаждой счастья?