Неточные совпадения
— Хотите вы зайти к нам? — сказал мне Гагин, — кажется, довольно мы насмотрелись на немцев. Наши бы, правда, стекла разбили и поломали стулья, но
эти уж больно скромны.
Как ты думаешь, Ася, пойти нам домой?
Чуть не смеясь от избытка приятных и игривых чувств, я нырнул в постель и уже закрыл было глаза,
как вдруг мне пришло на ум, что в течение вечера я ни разу не вспомнил о моей жестокой красавице… «Что же
это значит? — спросил я самого себя. — Разве я не влюблен?» Но, задав себе
этот вопрос, я, кажется, немедленно заснул,
как дитя в колыбели.
— Да, да, — подхватил он со вздохом, — вы правы; все
это очень плохо и незрело, что делать! Не учился я
как следует, да и проклятая славянская распущенность берет свое. Пока мечтаешь о работе, так и паришь орлом: землю, кажется, сдвинул бы с места — а в исполнении тотчас слабеешь и устаешь.
Я разделся, лег и старался заснуть; но час спустя я опять сидел в постели, облокотившись локтем на подушку, и снова думал об
этой «капризной девочке с натянутым смехом…» «Она сложена,
как маленькая рафаэлевская Галатея в Фарнезине, [Знаменитая фреска «Триумф Галатеи» работы Рафаэля.] — шептал я, — да; и она ему не сестра…»
Я нашел Асю точно такою же,
какою я ее оставил;
как я ни старался наблюдать за нею — ни тени кокетства, ни признака намеренно принятой роли я в ней не заметил; на
этот раз не было возможности упрекнуть ее в неестественности.
Дома я нашел записку от Гагина. Он удивлялся неожиданности моего решения, пенял мне, зачем я не взял его с собою, и просил прийти к ним,
как только я вернусь. Я с неудовольствием прочел
эту записку, но на другой же день отправился в Л.
— Все так, — заговорил опять Гагин, — но с нею мне беда. Порох она настоящий. До сих пор ей никто не нравился, но беда, если она кого полюбит! Я иногда не знаю,
как с ней быть. На днях она что вздумала: начала вдруг уверять меня, что я к ней стал холоднее прежнего и что она одного меня любит и век будет меня одного любить… И при
этом так расплакалась…
— Сама не знаю. Иногда мне хочется плакать, а я смеюсь. Вы не должны судить меня… по тому, что я делаю. Ах, кстати, что
это за сказка о Лорелее? [Лорелея — имя девушки, героини немецкого фольклора. Лорелея зазывала своим пением рыбаков, и те разбивались о скалы.] Ведь
это еескала виднеется? Говорят, она прежде всех топила, а
как полюбила, сама бросилась в воду. Мне нравится
эта сказка. Фрау Луизе мне всякие сказки сказывает. У фрау Луизе есть черный кот с желтыми глазами…
— Да, хорошо! — так же тихо отвечала она, не смотря на меня. — Если б мы с вами были птицы, —
как бы мы взвились,
как бы полетели… Так бы и утонули в
этой синеве… Но мы не птицы.
Весь
этот день прошел
как нельзя лучше.
Уверяю вас, мы с вами, благоразумные люди, и представить себе не можем,
как она глубоко чувствует и с
какой невероятной силой высказываются в ней
эти чувства;
это находит на нее так же неожиданно и так же неотразимо,
как гроза.
— Знаю, знаю, — перебил меня Гагин. — Я не имею никакого права требовать от вас ответа, и вопрос мой — верх неприличия… Но что прикажете делать? С огнем шутить нельзя. Вы не знаете Асю; она в состоянии занемочь, убежать, свиданье вам назначить… Другая умела бы все скрыть и выждать — но не она. С нею
это в первый раз, — вот что беда! Если б вы видели,
как она сегодня рыдала у ног моих, вы бы поняли мои опасения.
— Вы, повторяю, благородный человек, — проговорил он, — но что же теперь делать?
Как? она сама хочет уехать, и пишет к вам, и упрекает себя в неосторожности… и когда
это она успела написать? Чего ж она хочет от вас?
«С ней шутить нельзя» —
эти слова Гагина,
как стрелы, впились в мою душу.
— И вот теперь все кончено! — начал я снова. — Все. Теперь нам должно расстаться. — Я украдкой взглянул на Асю… лицо ее быстро краснело. Ей, я
это чувствовал, и стыдно становилось и страшно. Я сам ходил и говорил,
как в лихорадке. — Вы не дали развиться чувству, которое начинало созревать, вы сами разорвали нашу связь, вы не имели ко мне доверия, вы усомнились во мне…
Когда несколько минут спустя фрау Луизе вошла в комнату — я все еще стоял на самой середине ее, уж точно
как громом пораженный. Я не понимал,
как могло
это свидание так быстро, так глупо кончиться — кончиться, когда я и сотой доли не сказал того, что хотел, что должен был сказать, когда я еще сам не знал, чем оно могло разрешиться…
Как я мог не понять причину, заставившую Асю переменить место нашего свидания,
как не оценить, чего ей стоило прийти к
этой старухе,
как я не удержал ее!
— Да не может быть…
Как же
это так?.. — начал было я.
Как передать мои чувства, когда я увидал опять
эту комнатку…
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И
этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело?
какая малость! //
Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый
этот генерал?»
«
Какой странный человек
этот Чичиков!» — подумал Тентетников.
Ни в
каком случае нельзя было сказать: «
этот стакан или
эта тарелка воняет».
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно,
как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что
это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.