Неточные совпадения
Может
быть, не всякий знает, что
такое коммерш.
— Я никак не ожидал…. в
таком захолустье, — начал
было я.
Есть на свете
такие счастливые лица: глядеть на них всякому любо, точно они греют вас или гладят.
У Гагина
было именно
такое лицо, милое, ласковое, с большими мягкими глазами и мягкими курчавыми волосами.
Ася (собственное имя ее
было Анна, но Гагин называл ее Асей, и уж вы позвольте мне ее
так называть) — Ася отправилась в дом и скоро вернулась вместе с хозяйкой. Они вдвоем несли большой поднос с горшком молока, тарелками, ложками, сахаром, ягодами, хлебом. Мы уселись и принялись за ужин. Ася сняла шляпу; ее черные волосы, остриженные и причесанные, как у мальчика, падали крупными завитками на шею и уши. Сначала она дичилась меня; но Гагин сказал ей...
Но не полюбить его не
было возможности: сердце
так и влеклось к нему.
На следующее утро я опять пошел в Л. Я уверял себя, что мне хочется повидаться с Гагиным, но втайне меня тянуло посмотреть, что станет делать Ася,
так же ли она
будет «чудить», как накануне.
Я нашел Асю точно
такою же, какою я ее оставил; как я ни старался наблюдать за нею — ни тени кокетства, ни признака намеренно принятой роли я в ней не заметил; на этот раз не
было возможности упрекнуть ее в неестественности.
От него, несмотря на его шляпу а la Van Dyck и блузу,
так и веяло мягким, полуизнеженным, великорусским дворянином, а она не походила на барышню; во всех ее движениях
было что-то неспокойное: этот дичок недавно
был привит, это вино еще бродило.
Дядя представил ему, что мальчику моих лет вредно жить в совершенном уединении, что с
таким вечно унылым и молчаливым наставником, каков
был мой отец, я непременно отстану от моих сверстников, да и самый нрав мой легко может испортиться.
— Покойница Татьяна Васильевна, —
так докладывал мне Яков, стоя у двери с закинутыми назад руками, — во всем
были рассудительны и не захотели батюшку вашего обидеть. Что, мол, я вам за жена? какая я барыня?
так они говорить изволили, при мне говорили-с.
Потом она обтерпелась и выжила в пансионе четыре года; но, против моих ожиданий, осталась почти
такою же, какою
была прежде.
— Все
так, — заговорил опять Гагин, — но с нею мне беда. Порох она настоящий. До сих пор ей никто не нравился, но беда, если она кого полюбит! Я иногда не знаю, как с ней
быть. На днях она что вздумала: начала вдруг уверять меня, что я к ней стал холоднее прежнего и что она одного меня любит и век
будет меня одного любить… И при этом
так расплакалась…
—
Так вот что… — промолвил
было я и прикусил язык. — А скажите-ка мне, — спросил я Гагина: дело между нами пошло на откровенность, — неужели в самом деле ей до сих пор никто не нравился? В Петербурге видала же она молодых людей?
— Не знаю, но вы
были сердиты и ушли сердитыми. Мне
было очень досадно, что вы
так ушли, и я рада, что вы вернулись.
— Я не должна
была сделать вам
такой вопрос, не правда ли? Извините меня, я привыкла болтать все, что мне в голову входит. Оттого-то я и боюсь говорить.
— А я хотела бы
быть Татьяной, — продолжала она все
так же задумчиво. — Рассказывайте, — подхватила она с живостью.
— Да, хорошо! —
так же тихо отвечала она, не смотря на меня. — Если б мы с вами
были птицы, — как бы мы взвились, как бы полетели…
Так бы и утонули в этой синеве… Но мы не птицы.
— Я воображаю, что я скоро умру; мне иногда кажется, что все вокруг меня со мною прощается. Умереть лучше, чем жить
так… Ах! не глядите
так на меня; я, право, не притворяюсь. А то я вас опять бояться
буду.
Настало молчание. Я продолжал держать ее руку и глядел на нее. Она по-прежнему вся сжималась, дышала с трудом и тихонько покусывала нижнюю губу, чтобы не заплакать, чтобы удержать накипавшие слезы… Я глядел на нее:
было что-то трогательно-беспомощное в ее робкой неподвижности: точно она от усталости едва добралась до стула и
так и упала на него. Сердце во мне растаяло…
Когда несколько минут спустя фрау Луизе вошла в комнату — я все еще стоял на самой середине ее, уж точно как громом пораженный. Я не понимал, как могло это свидание
так быстро,
так глупо кончиться — кончиться, когда я и сотой доли не сказал того, что хотел, что должен
был сказать, когда я еще сам не знал, чем оно могло разрешиться…
Я чуть
было не постучал в окно. Я хотел тогда же сказать Гагину, что я прошу руки его сестры. Но
такое сватанье в
такую пору… «До завтра, — подумал я, — завтра я
буду счастлив…»
— Да не может
быть… Как же это
так?.. — начал
было я.
Принять этот удар, примириться с
такою развязкой
было невозможно.
— По-настоящему, — начала старуха, показывая мне маленькую записку, — я бы должна
была дать вам это только в случае, если б вы зашли ко мне сами, но вы
такой прекрасный молодой человек. Возьмите.
В тот же день вернулся я с уложенным чемоданом в город Л. и поплыл в Кёльн. Помню, пароход уже отчаливал, и я мысленно прощался с этими улицами, со всеми этими местами, которые я уже никогда не должен
был позабыть, — я увидел Ганхен. Она сидела возле берега на скамье. Лицо ее
было бледно, но не грустно; молодой красивый парень стоял с ней рядом и, смеясь, рассказывал ей что-то; а на другой стороне Рейна маленькая моя мадонна все
так же печально выглядывала из темной зелени старого ясеня.
Впрочем, я должен сознаться, что я не слишком долго грустил по ней: я даже нашел, что судьба хорошо распорядилась, не соединив меня с Асей; я утешался мыслию, что я, вероятно, не
был бы счастлив с
такой женой.
Неточные совпадения
То
был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой //
Был недоволен сам собой.
Он знак подаст — и все хлопочут; // Он
пьет — все
пьют и все кричат; // Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; //
Так, он хозяин, это ясно: // И Тане уж не
так ужасно, // И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали: он к дверям идет.
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович
так же глуп, // Семен Петрович
так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё
так же смирен,
так же глух // И
так же
ест и
пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «Ну, что бы ни
было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
И
так они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он
был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает мир.