Неточные совпадения
Случалось ли вам летом лечь спать
днем в пасмурную дождливую погоду и, проснувшись на закате солнца, открыть глаза и в расширяющемся четырехугольнике окна, из-под полотняной сторы, которая, надувшись, бьется прутом об подоконник, увидать мокрую от дождя, тенистую, лиловатую сторону липовой аллеи и сырую садовую дорожку, освещенную яркими косыми лучами, услыхать вдруг веселую жизнь птиц в саду и увидать насекомых, которые вьются в отверстии окна, просвечивая на солнце, почувствовать запах последождевого воздуха и подумать: «Как мне
не стыдно было проспать такой вечер», — и торопливо вскочить, чтобы идти в сад порадоваться жизнью?
Потом буду ходить каждый
день в университет пешком (а ежели мне дадут дрожки, то продам их и деньги эти отложу тоже на бедных) и в точности буду исполнять все (что было это «все», я никак бы
не мог сказать тогда, но я живо понимал и чувствовал это «все» разумной, нравственной, безупречной жизни).
Напротив, с нынешнего
дня я уж больше
не буду смотреть на женщин.
Первый
день буду держать по полпуда «вытянутой рукой» пять минут, на другой
день двадцать один фунт, на третий
день двадцать два фунта и так далее, так что, наконец, по четыре пуда в каждой руке, и так, что буду сильнее всех в дворне; и когда вдруг кто-нибудь вздумает оскорбить меня или станет отзываться непочтительно об ней, я возьму его так, просто, за грудь, подниму аршина на два от земли одной рукой и только подержу, чтоб чувствовал мою силу, и оставлю; но, впрочем, и это нехорошо; нет, ничего, ведь я ему зла
не сделаю, а только докажу, что я…»
Несмотря на то, что планы эти почти каждый
день изменялись и противоречили один другому, они были так увлекательны, что мы их заслушивались, и Любочка,
не смигивая, смотрела прямо на рот папа, чтобы
не проронить ни одного слова.
Я узнал от Николая, потому что папа ничего
не рассказывал нам про свои игорные
дела, что он играл особенно счастливо эту зиму; выиграл что-то ужасно много, положил деньги в ломбард и весной
не хотел больше играть.
Мими становилась с каждым
днем все огорченнее и огорченнее и, казалось, с тех пор, как мы все начинали вырастать большими, ни от кого и ни от чего
не ожидала ничего хорошего.
Обед уже
не был, как при maman или бабушке, каким-то обрядом, соединяющим в известный час все семейство и разделяющим
день на две половины.
К великому удивлению моему, Иконин
не только прочел, но и перевел несколько строк с помощью профессора, который ему подсказывал. Чувствуя свое превосходство перед таким слабым соперником, я
не мог
не улыбнуться и даже несколько презрительно, когда
дело дошло до анализа и Иконин по-прежнему погрузился в очевидно безвыходное молчание. Я этой умной, слегка насмешливой улыбкой хотел понравиться профессору, но вышло наоборот.
Я скоро понял, в чем
дело, и с страшной головной болью, расслабленный, долго лежал на диване, с тупым вниманием вглядываясь в герб Бостонжогло, изображенный на четвертке, в валявшуюся на полу трубку, окурки и остатки кондитерских пирожков, и с разочарованием грустно думал: «Верно, я еще
не совсем большой, если
не могу курить, как другие, и что, видно, мне
не судьба, как другим, держать чубук между средним и безымянным пальцем, затягиваться и пускать дым через русые усы».
Я начинал понимать, в чем было
дело, и хотел тоже рассказать смешное, но все робко смотрели или старались
не смотреть на меня в то время, как я говорил, и анекдот мой
не вышел.
Может быть, я бросился бы догонять его и наговорил бы ему еще грубостей, но в это время тот самый лакей, который присутствовал при моей истории с Колпиковым, подал мне шинель, и я тотчас же успокоился, притворяясь только перед Дмитрием рассерженным настолько, насколько это было необходимо, чтоб мгновенное успокоение
не показалось странным. На другой
день мы с Дубковым встретились у Володи,
не поминали об этой истории, но остались на «вы», и смотреть друг другу в глаза стало нам еще труднее.
Воспоминание о ссоре с Колпиковым, который, впрочем, ни на другой
день, ни после так и
не дал мне de ses nouvelles, [известий о себе (фр.).] было многие года для меня ужасно живо и тяжело.
Мне было досадно за то, что он ставил меня в такое фальшивое положение к своему сыну, и за то, что отвлекал мое внимание от весьма важного для меня тогда занятия — одеванья; а главное, этот преследующий меня запах перегара так расстроил меня, что я очень холодно сказал ему, что я
не могу быть с Иленькой, потому что целый
день не буду дома.
— Да ведь вы хотели идти к сестрице, батюшка, — сказал Иленька, улыбаясь и
не глядя на меня, — да и мне
дело есть.
— Да, ты
не поверишь, как мне было неприятно, — говорил я в тот же
день вечером Дмитрию, желая похвастаться перед ним чувством отвращения к мысли о том, что я наследник (мне казалось, что это чувство очень хорошее), — как мне неприятно было нынче целых два часа пробыть у князя.
Софья Ивановна была старая девушка и младшая сестра княгини, но на вид она казалась старше. Она имела тот особенный переполненный характер сложения, который только встречается у невысоких ростом, очень полных старых
дев, носящих корсеты. Как будто все здоровье ее ей подступило кверху с такой силой, что всякую минуту угрожало задушить ее. Ее коротенькие толстые ручки
не могли соединяться ниже выгнутого мыска лифа, и самый туго-натуго натянутый мысок лифа она уже
не могла видеть.
Любовь Сергеевна весь этот вечер говорила такими большею частию
не идущими ни к
делу, ни друг к другу изречениями; но я так верил Дмитрию, и он так заботливо весь этот вечер смотрел то на меня, то на нее с выражением, спрашивавшим: «Ну, что?» — что я, как это часто случается, хотя в душе был уже убежден, что в Любовь Сергеевне ничего особенного нет, еще чрезвычайно далек был от того, чтобы высказать эту мысль даже самому себе.
Вы здоровы, спокойны, у вас есть занятия, которые вы любите; любящая жена ваша так слаба, что
не может заниматься ни домашним хозяйством, которое передано на руки слуг, ни детьми, которые на руках нянек, ни даже каким-нибудь
делом, которое бы она любила, потому что она ничего
не любит, кроме вас.
Она видимо больна, но,
не желая вас огорчить,
не хочет говорить вам этого; она видимо скучает, но для вас она готова скучать всю свою жизнь; ее видимо убивает то, что вы так пристально занимаетесь своим
делом (какое бы оно ни было: охота, книги, хозяйство, служба); она видит, что эти занятия погубят вас, — но она молчит и терпит.
У вас есть слуга, с которым вы живете уж двадцать лет, к которому вы привыкли, который с удовольствием и отлично служит вам, потому что
днем выспался и получает за свою службу жалованье, но она
не позволяет ему служить вам.
Но случится раз, совершенно неожиданно поднимется в кругу этого семейства какой-нибудь, иногда кажущийся незначащим, вопрос о какой-нибудь блонде или визите на мужниных лошадях, — и, без всякой видимой причины, спор становится ожесточеннее и ожесточеннее, под завесой уже становится тесно для разбирательства
дела, и вдруг, к ужасу самих спорящих и к удивлению присутствующих, все истинные, грубые отношения вылезают наружу, завеса, уже ничего
не прикрывая, праздно болтается между воюющими сторонами и только напоминает вам о том, как долго вы были ею обмануты.
Нехлюдовы
не ужинали и расходились рано, а в этот
день, так как у Дмитрия, по предсказанию Софьи Ивановны, точно разболелись зубы, мы ушли в его комнату еще раньше обыкновенного.
И она подаст мне руку, я пожму ее и скажу: „Любовь моя
не на словах, а на
деле“.
Но, несмотря на все старание притворства перед другими и самим собой, несмотря на умышленное усвоение всех признаков, которые я замечал в других в влюбленном состоянии, я только в продолжение двух
дней, и то
не постоянно, а преимущественно по вечерам, вспоминал, что я влюблен, и, наконец, как скоро вошел в новую колею деревенской жизни и занятий, совсем забыл о своей любви к Сонечке.
Я
не отвечал ему и притворился спящим. Если бы я сказал что-нибудь, я бы заплакал. Когда я проснулся на другой
день утром, папа, еще
не одетый, в торжковских сапожках и халате, с сигарой в зубах, сидел на постели у Володи и разговаривал и смеялся с ним. Он с веселым подергиваньем вскочил от Володи, подошел ко мне и, шлепнув меня своей большой рукой по спине, подставил мне щеку и прижал ее к моим губам.
Ну, а зимой, бог даст, в Петербург переедем, увидите людей, связи сделаете; вы теперь у меня ребята большие, вот я сейчас Вольдемару говорил: вы теперь стоите на дороге, и мое
дело кончено, можете идти сами, а со мной, коли хотите советоваться, советуйтесь, я теперь ваш
не дядька, а друг, по крайней мере, хочу быть другом и товарищем и советчиком, где могу, и больше ничего.
Володя уже два года был большой, влюблялся беспрестанно во всех хорошеньких женщин, которых встречал; но, несмотря на то, что каждый
день виделся с Катенькой, которая тоже уже два года как носила длинное платье и с каждым
днем хорошела, ему и в голову
не приходила мысль о возможности влюбиться в нее.
Например, то, что Любочка каждый
день на ночь крестила папа, то, что она и Катенька плакали в часовне, когда ездили служить панихиду по матушке, то, что Катенька вздыхала и закатывала глаза, играя на фортепьянах, — все это мне казалось чрезвычайным притворством, и я спрашивал себя: когда они выучились так притворяться, как большие, и как это им
не совестно?
Прежде всего я желал быть во всех своих
делах и поступках «noble» (я говорю noble, a
не благородный, потому что французское слово имеет другое значение, что поняли немцы, приняв слово nobel и
не смешивая с ним понятия ehrlich), потом быть страстным и, наконец, к чему у меня и прежде была наклонность, быть как можно более comme il faut.
А комнату, письменный стол, экипаж — все это я никак
не умел устроить так, чтобы было comme il faut, хотя усиливался, несмотря на отвращение к практическим
делам, заниматься этим.
Толкуя с Яковом о
делах и вспомнив о бесконечной тяжбе с Епифановым и о красавице Авдотье Васильевне, которую он давно
не видел, я воображаю, как он сказал Якову: «Знаешь, Яков Харлампыч, чем нам возиться с этой тяжбой, я думаю просто уступить им эту проклятую землю, а? как ты думаешь?..»
Любочка рассказывала мне, что, когда еще нас
не было в деревне, они каждый
день виделись с Епифановыми, и было чрезвычайно весело. Папа, с своим умением устраивать все как-то оригинально, шутливо и вместе с тем просто и изящно, затеивал то охоты, то рыбные ловли, то какие-то фейерверки, на которых присутствовали Епифановы. И было бы еще веселее, ежели бы
не этот несносный Петр Васильевич, который дулся, заикался и все расстраивал, говорила Любочка.
Накануне этого официального извещения все в доме уже знали и различно судили об этом обстоятельстве. Мими
не выходила целый
день из своей комнаты и плакала. Катенька сидела с ней и вышла только к обеду, с каким-то оскорбленным выражением лица, явно заимствованным от своей матери; Любочка, напротив, была очень весела и говорила за обедом, что она знает отличный секрет, который, однако, она никому
не расскажет.
На другой
день погода была дурная, и еще ни папа, ни дамы
не выходили к чаю, когда я пришел в гостиную.
Свадьба должна была быть через две недели; но лекции наши начинались, и мы с Володей в начале сентября поехали в Москву. Нехлюдовы тоже вернулись из деревни. Дмитрий (с которым мы, расставаясь, дали слово писать друг другу и, разумеется,
не писали ни разу) тотчас же приехал ко мне, и мы решили, что он меня на другой
день повезет в первый раз в университет на лекции.
Я
не принадлежал ни к какой компании и, чувствуя себя одиноким и неспособным к сближению, злился. Один студент на лавке передо мной грыз ногти, которые были все в красных заусенцах, и это мне показалось до того противно, что я даже пересел от него подальше. В душе же мне, помню, в этот первый
день было очень грустно.
Раз я страстно влюбился в очень полную даму, которая ездила при мне в манеже Фрейтага, вследствие чего каждый вторник и пятницу —
дни, в которые она ездила, — я приходил в манеж смотреть на нее, но всякий раз так боялся, что она меня увидит, и потому так далеко всегда становился от нее и бежал так скоро с того места, где она должна была пройти, так небрежно отворачивался, когда она взглядывала в мою сторону, что я даже
не рассмотрел хорошенько ее лица и до сих пор
не знаю, была ли она точно хороша собой или нет.
Впрочем, насчет готовности жертвовать Володя, кажется,
не совсем
разделял мое мнение, потому что он был влюблен так страстно, что хотел дать пощечину и вызвать на дуэль одного настоящего дипломата, который, говорили, должен был жениться на ней.
Не помню, как и что следовало одно за другим, но помню, что в этот вечер я ужасно любил дерптского студента и Фроста, учил наизусть немецкую песню и обоих их целовал в сладкие губы; помню тоже, что в этот вечер я ненавидел дерптского студента и хотел пустить в него стулом, но удержался; помню, что, кроме того чувства неповиновения всех членов, которое я испытал и в
день обеда у Яра, у меня в этот вечер так болела и кружилась голова, что я ужасно боялся умереть сию же минуту; помню тоже, что мы зачем-то все сели на пол, махали руками, подражая движению веслами, пели «Вниз по матушке по Волге» и что я в это время думал о том, что этого вовсе
не нужно было делать; помню еще, что я, лежа на полу, цепляясь нога за ногу, боролся по-цыгански, кому-то свихнул шею и подумал, что этого
не случилось бы, ежели бы он
не был пьян; помню еще, что ужинали и пили что-то другое, что я выходил на двор освежиться, и моей голове было холодно, и что, уезжая, я заметил, что было ужасно темно, что подножка пролетки сделалась покатая и скользкая и за Кузьму нельзя было держаться, потому что он сделался слаб и качался, как тряпка; но помню главное: что в продолжение всего этого вечера я беспрестанно чувствовал, что я очень глупо делаю, притворяясь, будто бы мне очень весело, будто бы я люблю очень много пить и будто бы я и
не думал быть пьяным, и беспрестанно чувствовал, что и другие очень глупо делают, притворяясь в том же.
Я так был убежден в этом, что на другой
день на лекции меня чрезвычайно удивило то, что товарищи мои, бывшие на вечере барона З.,
не только
не стыдились вспоминать о том, что они там делали, но рассказывали про вечер так, чтобы другие студенты могли слышать.
Во все время моего с ней знакомства она мне казалась —
днями — то очень некрасивой, то
не слишком дурной девушкой, но я даже
не спрашивал себя насчет ее ни разу: влюблен ли я или нет.
Он играл много в эту зиму, под конец много проигрывал и, как всегда,
не желая смешивать игру с семейною жизнию, скрывал свои игорные
дела от всех домашних.
Мне отвечали, что будут готовиться по переменкам, то у того, то у другого, и там, где ближе. В первый раз собрались у Зухина. Это была маленькая комнатка за перегородкой в большом доме на Трубном бульваре. В первый назначенный
день я опоздал и пришел, когда уже читали. Маленькая комнатка была вся закурена, даже
не вакштафом, а махоркой, которую курил Зухин. На столе стоял штоф водки, рюмка, хлеб, соль и кость баранины.
Недели две почти каждый
день я ходил по вечерам заниматься к Зухину. Занимался я очень мало, потому что, как говорил уже, отстал от товарищей и,
не имея сил один заняться, чтоб догнать их, только притворялся, что слушаю и понимаю то, что они читают. Мне кажется, что и товарищи догадывались о моем притворстве, и часто я замечал, что они пропускали места, которые сами знали, и никогда
не спрашивали меня.
С каждым
днем я больше и больше извинял непорядочность этого кружка, втягиваясь в их быт и находя в нем много поэтического. Только одно честное слово, данное мною Дмитрию,
не ездить никуда кутить с ними, удержало меня от желания
разделять их удовольствия.
Я был совершенно согласен с замечанием Оперова, особенно в отношении меня, который был почти незнаком с Семеновым, но мне так приятно было знать себя участвующим в общем товарищеском
деле и так хотелось видеть самого Семенова, что я ничего
не сказал на это замечание.
Иконин просил позволения переэкзаменоваться, как будто милостыни, но профессор отвечал ему, что он в два
дня не успеет сделать того, чего
не сделал в продолжение года, и что он никак
не перейдет. Иконин снова жалобно, униженно умолял; но профессор снова отказал.
Три
дня я
не выходил из комнаты, никого
не видел, находил, как в детстве, наслаждение в слезах и плакал много.
Дня через три я немного успокоился; но до самого отъезда в деревню я никуда
не выходил из дома и, все думая о своем горе, праздно шлялся из комнаты в комнату, стараясь избегать всех домашних.