— Так вот как вы, уж и большой стали! И мой Этьен, вы его помните, ведь он ваш троюродный… нет, не троюродный, а как это, Lise? моя
мать была Варвара Дмитриевна, дочь Дмитрия Николаича, а ваша бабушка Наталья Николаевна.
— Да, вот как мы родня, — продолжала она, — князь Иван Иваныч мне дядя родной и вашей
матери был дядя. Стало быть, двоюродные мы были с вашей maman, нет, троюродные, да, так. Ну, а скажите: вы были, мой друг, у кнезь Ивана?
Неточные совпадения
Кое-как сделав страшное усилие над собою, я встал, но уже не
был в состоянии поклониться, и выходя, провожаемый взглядами соболезнования
матери и дочери, зацепил за стул, который вовсе не стоял на моей дороге, — но зацепил потому, что все внимание мое
было устремлено на то, чтобы не зацепить за ковер, который
был под ногами.
— Ах, боже мой! как это смешно, что я все плачу. Я так любила вашу
мать, мы так дружны…
были… и…
Слезы ее казались искренни, и мне все думалось, что она не столько плакала об моей
матери, сколько о том, что ей самой
было не хорошо теперь, а когда-то, в те времена,
было гораздо лучше.
Про
мать он говорил с некоторой холодной и торжественной похвалой, как будто с целью предупредить всякое возражение по этому предмету; про тетку он отзывался с восторгом, но и с некоторой снисходительностью; про сестру он говорил очень мало и как будто бы стыдясь мне говорить о ней; но про рыженькую, которую по-настоящему звали Любовью Сергеевной и которая
была пожилая девушка, жившая по каким-то семейным отношениям в доме Нехлюдовых, он говорил мне с одушевлением.
В семействе Нехлюдовых такое натруженное место
была странная любовь Дмитрия к Любовь Сергеевне, возбуждавшая в сестре и
матери если не чувство зависти, то оскорбленное родственное чувство.
«А жалко, что я уже влюблен, — подумал я, — и что Варенька не Сонечка; как бы хорошо
было вдруг сделаться членом этого семейства: вдруг бы у меня сделалась и
мать, и тетка, и жена». В то же самое время, как я думал это, я пристально глядел на читавшую Вареньку и думал, что я ее магнетизирую и что она должна взглянуть на меня. Варенька подняла голову от книги, взглянула на меня и, встретившись с моими глазами, отвернулась.
Дмитрий завел с
матерью очень логическое рассуждение о том, что никак не может
быть прекрасен вид, в котором горизонт ограничен.
Мне кажется даже, что, ежели бы у нас
был брат,
мать или отец, которые бы не
были comme il faut, я бы сказал, что это несчастие, но что уж между мной и ими не может
быть ничего общего.
Мать и дочь
были совершенно других характеров и во многом различны между собою.
Но, несмотря на живой характер
матери и равнодушно рассеянную внешность дочери, что-то говорило вам, что первая никогда — ни прежде, ни теперь — ничего не любила, исключая хорошенького и веселенького, а что Авдотья Васильевна
была одна из тех натур, которые ежели раз полюбят, то жертвуют уже всею жизнию тому, кого они полюбят.
Воображаю, как, несмотря на то, что папа предложил ему мировой окончить тяжбу, Петр Васильевич
был мрачен и сердит за то, что пожертвовал своей карьерой
матери, а папа подобного ничего не сделал, как ничто не удивляло его и как папа, будто не замечая этой мрачности,
был игрив, весел и обращался с ним, как с удивительным шутником, чем иногда обижался Петр Васильевич и чему иногда против своего желания не мог не поддаваться.
Накануне этого официального извещения все в доме уже знали и различно судили об этом обстоятельстве. Мими не выходила целый день из своей комнаты и плакала. Катенька сидела с ней и вышла только к обеду, с каким-то оскорбленным выражением лица, явно заимствованным от своей
матери; Любочка, напротив,
была очень весела и говорила за обедом, что она знает отличный секрет, который, однако, она никому не расскажет.
Как бы то ни
было, я начинал находить больше удовольствия
быть с Дмитрием в гостиной его
матери, чем с ним одним с глазу на глаз.
Катенька, разумеется,
была на стороне
матери, между же нами и мачехой установились сразу, со дня ее приезда, какие-то странные, шуточные отношения.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и
мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Кому не скучно лицемерить, // Различно повторять одно, // Стараться важно в том уверить, // В чем все уверены давно, // Всё те же слышать возраженья, // Уничтожать предрассужденья, // Которых не
было и нет // У девочки в тринадцать лет! // Кого не утомят угрозы, // Моленья, клятвы, мнимый страх, // Записки на шести листах, // Обманы, сплетни, кольцы, слезы, // Надзоры теток,
матерей, // И дружба тяжкая мужей!
По сердцу я нашла бы друга, //
Была бы верная супруга // И добродетельная
мать.
А счастье
было так возможно, // Так близко!.. Но судьба моя // Уж решена. Неосторожно, //
Быть может, поступила я: // Меня с слезами заклинаний // Молила
мать; для бедной Тани // Все
были жребии равны… // Я вышла замуж. Вы должны, // Я вас прошу, меня оставить; // Я знаю: в вашем сердце
есть // И гордость, и прямая честь. // Я вас люблю (к чему лукавить?), // Но я другому отдана; // Я
буду век ему верна».
Уже начинал
было он полнеть и приходить в те круглые и приличные формы, в каких читатель застал его при заключении с ним знакомства, и уже не раз, поглядывая в зеркало, подумывал он о многом приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за такими мыслями; но теперь, когда он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало, не мог не вскрикнуть: «
Мать ты моя пресвятая! какой же я стал гадкий!» И после долго не хотел смотреться.