Неточные совпадения
Один царь
был болен и сказал: «Половину царства отдам
тому, кто меня вылечит».
Стоило ему только оступиться — и он бы вдребезги разбился о палубу. Да если б даже он и не оступился, а дошел до края перекладины и взял шляпу,
то трудно
было ему повернуться и дойти назад до мачты. Все молча смотрели на него и ждали, что
будет.
Потом, когда стали осматривать колодезь,
то узнали, что точно, — внизу колодца
был дурной воздух.
Пленные англичане, когда
побыли там несколько часов, стали задыхаться, — и под конец ночи из них 123 умерло, а остальные вышли еле живые и больные. Сначала в пещере воздух
был хорош; но когда пленные выдышали весь хороший воздух, а нового не проходило, — сделался дурной воздух, похожий на
тот, что
был в колодце, и они померли. Отчего делается дурной воздух из хорошего, когда соберутся много людей? Оттого, что люди, когда дышат,
то собирают в себя хороший воздух, а выдыхают дурной.
Ягненок говорит: «Ах, волк, как я могу тебе воду мутить? Ведь я ниже по воде стою, да и
то кончиками губ
пью». А волк говорит: «Ну, так зачем ты прошлым летом моего отца ругал?» Ягненок говорит: «Да я, волк, и не родился еще прошлым летом». Волк рассердился и говорит: «Тебя не переговоришь. Так я натощак, за
то и съем тебя».
Димитрий сделал корону, и когда царь ее свесил,
то в короне
было ровно 12 фунтов.
Потом Архимед всю корону свесил в воде, позвал царя и сказал: «С фунта чистого золота, если весить в воде, остается гирька; а если весить серебро в воде, остаются две гирьки с фунта; стало
быть, если корона вся из чистого золота и в ней 12 фунтов,
то в двенадцати фунтах надо снять с весов 12 гирек.
На других червей, когда они вывелись, я так же наложил бумагу с листом, и все пролезли в дырочки и принялись
есть. На каждом листе бумаги все червяки собирались вместе и с краев объедали лист. Потом, когда съедали всё,
то ползли по бумаге и искали нового корма. Тогда я накладывал на них новые листы дырявой бумаги с тутовым листом, и они перелезали на новый корм.
Они лежали у меня на полке, и когда листа не
было, они ползали по полке, приползали к самому краю, но никогда не спадали вниз, даром что они слепые. Как только червяк подойдет к обрыву, он, прежде чем спускаться, изо рта выпустит паутину и на ней приклеится к краю, спустится, повисит, поосмотрится, и если хочет спуститься — спустится, а если хочет вернуться назад,
то втянется назад по своей паутинке.
Целые сутки червяки только и делали, что
ели. И листу всё им надо
было подавать больше и больше. Когда им принесешь свежий лист и они переберутся на него,
то делается шум, точно дождь по листьям; это они начинают
есть свежий лист.
Я думал, что это кровь, но потом я узнал, что это у червяка под кожей
есть жидкий сок — для
того, чтобы по смазке легче сходила его рубашка.
На 9-й день старшие червяки совсем перестали
есть и поползли вверх по полкам и по столбам. Я собрал их и положил им свежего листа, но они отворачивали головы от листа и ползли прочь. Я вспомнил тогда, что червяки, когда готовятся завиваться в куклы,
то перестают совсем
есть и ползут вверх.
Я знал, что из этих куколок с белыми, восковыми мертвецами внутри должны выйти бабочки; но, глядя на них, не мог этому верить. Однако все-таки я на 20-й день. стал смотреть, что
будет с
теми, каких я оставил.
Третий сказал: «Они похожи на сучья»; этот щупал репицу [Репица —
та часть хвоста, где на нем
есть мясо.
Медвежий след издалека
был виден. Видно
было, как шел медведь, как местами по брюхо проваливался и выворачивал снег. Мы шли сначала в виду от следа, крупным лесом; а потом, как пошел след в мелкий ельник, Демьян остановился. «Надо, — говорит, — бросать след. Должно
быть, здесь ляжет. Присаживаться стал — на снегу видно. Пойдем прочь от следа и круг дадим. Только тише надо, не кричать, не кашлять, а
то спугнешь».
А уж заря сквозь лес краснеться стала. Сели мы на лыжи отдыхать. Достали хлеб из мешка и соль;
поел я сначала снегу, а потом хлеба. И такой мне хлеб вкусный показался, что я в жизнь такого не
ел. Посидели мы; уж и смеркаться стало. Я спросил Демьяна, далеко ли до деревни. «Да верст двенадцать
будет. Дойдем ночью, а теперь отдохнуть надо. Надевай-ка шубу, барин, а
то остудишься».
Когда товарищ и Демьян увидали, что медведь сбил меня в снег и грызет, они бросились ко мне. Товарищ хотел поскорее
поспеть, да ошибся; вместо
того, чтобы бежать по протоптанной дорожке, он побежал целиком и упал. Пока он выкарабкивался из снега, медведь все грыз меня. А Демьян, как
был, без ружья, с одной хворостиной, пустился по дорожке, сам кричит: «Барина заел! Барина заел!» Сам бежит и кричит на медведя: «Ах ты, баламутный! Что делает! Брось! Брось!»
Если в воду налить водки,
то вода и водка перемешаются так, что глазом не разберешь, —
есть ли в воде водка, или нет, и много ли ее, или мало.
Для дыхания нужнее всех частей воздуха одна, называемая кислородом. Если собрать этот газ отдельно и всунуть в него курилку,
то она сейчас загорится огнем. Стало
быть, от него дерево и всякая другая вещь горит сильнее. А если кислорода нет в воздухе и всунуть в такой воздух курилку, она погаснет.
Третья часть воздуха — углекислый газ, углекислота. Она тоже не годится ни для дыхания, ни для горения. Этого газа мало в воздухе, но он везде
есть. Когда же его наберется много,
то он опускается и собирается внизу, потому что он тяжелее других газов.
Если в ведро с водой набросать камней, пробок, соломы, дерева сухого и сырого, насыпать песку, глины, соли, налить туда же масла, водки, и все это взболтать и смешать и потом посмотреть, что
будет делаться,
то увидишь, что камни, глина, песок пойдут на дно, сухое дерево, солома, пробки, масло всплывут кверху, соль и водка распустятся, так что их не
будет видно.
Все это
будет сначала кружиться, шевелиться, толкать друг друга, а потом все найдет себе место и расстановится: что тяжелее,
то скорее пойдет книзу; что легче,
то скорей пойдет наверх.
Если бы газы не делались новые, не смешивались бы с другими, не переменялись бы,
то воздух бы стоял над землею и не шевелился бы, как вода в ведре, когда она устоится; но на земле беспрестанно делаются новые газы, и
те, какие
есть, смешиваются с другими веществами.
Я думал, что отростки вытягивают сок из старого тополя, а вышло наоборот. Когда я рубил их, старый тополь уже умирал. Когда распустились листья, я увидал (он расходился на два сука), что один сук
был голый; и в
то же лето он засох. Он давно уже умирал и знал это и передал свою жизнь в отростки.
А пять лет
тому назад, я знал, что сад
был чищен.
Я срубил ее в корне и подивился
тому, как она
была свежа и как гнил
был корень.
Черемуха, чтобы ее не глушила липа, перешла из-под липы на дорожку, за три аршина от прежнего корня.
Тот корень, что я срубил,
был гнилой и сухой, а новый
был свежий. Она почуяла, видно, что ей не жить под липой, вытянулась, вцепилась сучком за землю, сделала из сучка корень, а
тот корень бросила. Тогда только я понял, как выросла
та первая черемуха на дороге. Она
то же, верно, сделала, — но успела уже совсем отбросить старый корень, так что я не нашел его.
И шар
будет лететь до
тех пор кверху, пока не придет в воздух легче горячего воздуха в шаре.
Кроме
того, на шару всегда
есть мешки с песком.
Если сбросить мешок,
то шару
будет легче, и он пойдет кверху.
С
тех пор, как стало пасмурно, внизу ничего не
было видно.
Заморозь чугун с водой — он окаменеет. Поставь замороженный чугун в огонь: станет лед трескаться, таять, пошевеливаться; станет вода качаться, бульки пускать; потом, как станет кипеть, загудит, завертится.
То же делается и на свете от тепла. Нет тепла — все мертво;
есть тепло — все движется и живет. Мало тепла — мало движенья; больше тепла — больше движенья; много тепла — много движенья; очень много тепла — и очень много движенья.
Все, что людям нужно, что идет прямо на пользу, все это заготовляется солнцем, и во все идет много солнечного тепла. Потому и нужен всем хлеб, что его растило солнце и что в нем много солнечного тепла. Хлеб греет
того, кто его
ест.
Змея сказала: «Нет, зло не от голода и не от любви, а зло от злости. Кабы жили мы смирно, не злились бы, — нам бы все хорошо
было. А
то как сделается что-нибудь не по тебе, разозлишься, — тогда уж ничто не мило. Только и думаешь, как зло свое на ком выместить. Тут уж сама себя не помнишь, только шипишь да ползаешь, ищешь, кого бы укусить. Уже никого не жалеешь — до
тех пор злишься, пока сама себя погубишь. Все зло на свете от злости».
Вот он и стал пытать, не
будут ли мертвые лягушки двигать ногами и от воздушного электричества. Для этого он взял лягушек, снял с них шкуру, отрезал головы и передние лапы и подвесил их медными крючками к крыше под железный желоб. Он думал, что когда найдет гроза и в воздухе
будет много электричества,
то через медную проволоку электричество пройдет в лягушек, и они начнут шевелиться.
После Вольты придумали еще усилить электричество
тем, что промеж металлов стали наливать разные жидкости — воду и кислоты. От этих жидкостей электричество стало еще сильнее, так что уж не нужно, как прежде делали, тереть, чтобы
было электричество; а стоит только положить в одну чашку кусков разного металла и налить жидкостей, и в этой чашке
будет электричество, и
будет выходить искра из проволоки.
Если по проволоке пустить электричество и проволокою этой обмотать кусок железа,
то железо это сделается магнитом и
будет к себе притягивать другое железо.
Ехать
было 25 верст. Обоз шел тихо;
то солдаты остановятся,
то в обозе колесо у кого соскочит, или лошадь станет, и все стоят — дожидаются.
А Костылин, заместо
того чтобы подождать, только увидал татар — закатился что
есть духу к крепости. Плетью ожаривает лошадь
то с
того бока,
то с другого. Только в пыли видно, как лошадь хвостом вертит.
А сам все высматривает, выпытывает, как ему бежать. Ходит по аулу, насвистывает; а
то сидит, что-нибудь рукодельничает, или из глины кукол лепит, или плетет плетенки из прутьев. А Жилин на всякое рукоделье мастер
был.
Кто в Мекке
был,
тот называется хаджи и чалму надевает.
Стало солнышко закатываться. Стали снеговые горы из белых — алые; в черных горах потемнело; из лощин пар поднялся, и самая
та долина, где крепость наша должна
быть, как в огне загорелась от заката. Стал Жилин вглядываться, — маячит что-то в долине, точно дым из труб. И так и думается ему, что это самое — крепость русская.
— А не дойдем — в лесу переночуем. Я вот лепешек набрал. Что ж ты
будешь сидеть? Хорошо, пришлют денег, а
то ведь и не соберут. А татары теперь злые — за
то, что ихнего русские убили. Поговаривают — нас убить хотят.
Неточные совпадения
Он весел
был. Чрез две недели // Назначен
был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж
тем как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни
был рожден.
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно
буду я зевать // И о
былом воспоминать?
Но, шумом бала утомленный, // И утро в полночь обратя, // Спокойно спит в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра
то же, что вчера. // Но
был ли счастлив мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли
был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Он в
том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё
было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.