Неточные совпадения
Один
только мудрец сказал,
что царя можно вылечить.
Стоило ему
только оступиться — и он бы вдребезги разбился о палубу. Да если б даже он и не оступился, а дошел до края перекладины и взял шляпу, то трудно было ему повернуться и дойти назад до мачты. Все молча смотрели на него и ждали,
что будет.
— Ты упустила, ты и доставай. — Скотница сказала,
что она, пожалуй, сама полезет, —
только чтобы он спускал ее.
Староста привязал палку к веревке, и баба верхом села на нее, взялась за веревку и стала слезать в колодезь, а староста за колесо стал спускать ее. В колодце было всего шесть аршин глубины, и
только на аршин стояла вода. Староста спускал за колесо потихоньку и все спрашивал: «Еще,
что ли?» Скотница кричала оттуда: «Еще немного!»
Вдруг староста почувствовал,
что веревка ослабла; он окликнул скотницу, но она не отвечала. Староста поглядел в колодезь и увидел,
что баба лежит в воде головой и кверху ногами. Староста стал кричать и звать народ; но никого не было. Пришел
только один конюх. Староста велел ему держать колесо, а сам вытянул веревку, сел на палку и полез в колодезь.
Только царь прослышал,
что Димитрий украл много золота и в корону подмешал серебра.
Вот лев зарычал на лисицу, а она и говорит: «Не вели казнить, вели слово вымолвить. Я оттого не бывала,
что недосуг было. А недосуг было оттого,
что по всему свету бегала, у лекарей для тебя лекарства спрашивала.
Только теперь нашла, вот и прибежала».
Он ни о
чем больше не думал,
только как бы ему получше нарядиться.
Когда царь пошел в новом платье гулять по городу, — все видели,
что на царе нет никакого платья; но все боялись сказать,
что они не видят платья, потому
что слышали,
что только глупый не может видеть нового платья.
И каждый думал
только про себя,
что он не видит, а думал,
что другие все видят.
У меня были старые тутовые деревья в саду. Еще дедушка мой посадил их. Мне дали осенью золотник семян шелковичных червей и присоветовали выводить червей и делать шелк. Семена эти темно-серые и такие маленькие,
что в моем золотнике я сосчитал их 5835. Они меньше самой маленькой булавочной головки. Они совсем мертвые:
только когда раздавишь, так они щелкнут.
Они лежали у меня на полке, и когда листа не было, они ползали по полке, приползали к самому краю, но никогда не спадали вниз, даром
что они слепые. Как
только червяк подойдет к обрыву, он, прежде
чем спускаться, изо рта выпустит паутину и на ней приклеится к краю, спустится, повисит, поосмотрится, и если хочет спуститься — спустится, а если хочет вернуться назад, то втянется назад по своей паутинке.
Целые сутки червяки
только и делали,
что ели. И листу всё им надо было подавать больше и больше. Когда им принесешь свежий лист и они переберутся на него, то делается шум, точно дождь по листьям; это они начинают есть свежий лист.
В ночь иней выпал: и на сучьях иней, и на шубе моей иней, и Демьян весь под инеем, и сыплется сверху иней. Разбудил я Демьяна. Стали мы на лыжи и пошли. Тихо в лесу;
только слышно, как мы лыжами по мягкому снегу посовываем, да кое-где треснет дерево от мороза, и по всему лесу голк раздается. Один раз
только живое что-то зашумело близехонько от нас и прочь побежало. Я так и думал,
что медведь. Подошли к тому месту, откуда зашумело, увидали следы заячьи, и осинки обглоданы. Это зайцы кормились.
Я сделал из нее чучелу, и она лежит у меня в горнице. Раны у меня на лбу зажили, так
что только чуть-чуть видно, где они были.
Черемуха, чтобы ее не глушила липа, перешла из-под липы на дорожку, за три аршина от прежнего корня. Тот корень,
что я срубил, был гнилой и сухой, а новый был свежий. Она почуяла, видно,
что ей не жить под липой, вытянулась, вцепилась сучком за землю, сделала из сучка корень, а тот корень бросила. Тогда
только я понял, как выросла та первая черемуха на дороге. Она то же, верно, сделала, — но успела уже совсем отбросить старый корень, так
что я не нашел его.
Я
только потому замечал,
что лечу кверху,
что все меньше и меньше становилась подо мной картинка города и дальше становилось видно.
Когда поешь вволю, сядешь себе на сук, покаркаешь — все весело, хорошо, на все радуешься; а вот
только поголодай день-другой, и все так противно станет,
что и не смотрел бы на свет божий.
Только хрустни в лесу ветка, зашурши листья, так весь и затрясешься от страха, забьется сердце, точно выскочить хочет, и летишь
что есть духу.
Вот Гальвани и решил,
что все животные живы
только оттого,
что в них электричество и
что электричество перескакивает от мозга в мясо и от этого животные движутся.
После Вольты придумали еще усилить электричество тем,
что промеж металлов стали наливать разные жидкости — воду и кислоты. От этих жидкостей электричество стало еще сильнее, так
что уж не нужно, как прежде делали, тереть, чтобы было электричество; а стоит
только положить в одну чашку кусков разного металла и налить жидкостей, и в этой чашке будет электричество, и будет выходить искра из проволоки.
А Костылин, заместо того чтобы подождать,
только увидал татар — закатился
что есть духу к крепости. Плетью ожаривает лошадь то с того бока, то с другого.
Только в пыли видно, как лошадь хвостом вертит.
Сидит Жилин за татарином, покачивается, тычется лицом в вонючую татарскую спину.
Только и видит перед собой здоровенную татарскую спину, да шею жилистую, да бритый затылок из-под шапки синеется. Голова у Жилина разбита, кровь запеклась над глазами. И нельзя ему ни поправиться на лошади, ни кровь обтереть. Руки так закручены,
что в ключице ломит.
Тоже не знает по-русски.
Только понял Жилин,
что велит идти куда-то.
Тут татары заговорили часто, все вдруг. Начал Абдул кричать на красного, залопотал так,
что слюни изо рта брызжут. А красный
только жмурится да языком пощелкивает.
Жил так Жилин с товарищем месяц целый. Хозяин все смеется. — Твоя, Иван, хорош, — моя, Абдул, хорош, — А кормил плохо, —
только и давал,
что хлеб пресный из просяной муки, лепешками печеный, а то и вовсе тесто исиеченое.
Прожил так Жилин месяц. Днем ходит по аулу или рукодельничает, а как ночь придет, затихнет в ауле, так он у себя в сарае копает. Трудно было копать от камней, да он подпилком камни тер, и прокопал он под стеной дыру,
что спору пролезть. «
Только бы, — думает, — мне место хорошенько узнать, в какую сторону идти. Да не сказывают никто татары».
Собрались татары в кружок, и старик из-под горы пришел. Стали говорить. Слышит Жилин,
что судят про них,
что с ними делать. Одни говорят: надо их дальше в горы услать, а старик говорит: «надо убить». Абдул спорит, говорит: «я за них деньги отдал, я за них выкуп возьму». А старик говорит: «ничего они не заплатят,
только беды наделают. И грех русских кормить. Убить, — и кончено».
Только на другой день нет Дины. А слышит Жилин — затопали лошади, проехали какие-то, и собрались татары у мечети, спорят, кричат и поминают про русских. И слышит голос старика. Хорошенько не разобрал он, а догадывается,
что русские близко подошли, и боятся татары, как бы в аул не зашли, и не знают,
что с пленными делать.
Перекрестился Жилин, подхватил рукой замок на колодке, чтобы не бренчал, пошел по дороге, — ногу волочит, а сам все на зарево поглядывает, где месяц встает. Дорогу он узнал. Прямиком идти верст восемь.
Только бы до лесу дойти прежде,
чем месяц совсем выйдет. Перешел он речку, — побелел уже свет за горой. Пошел лощиной, идет, сам поглядывает: не видать еще месяца. Уж зарево посветлело и с одной стороны лощины все светлее, светлее становится. Ползет под гору тень, все к нему приближается.
Только подумал — глядь: налево, на бугре, стоят трое татар, десятины на две. Увидали его, — пустились к нему. Так сердце у него и оборвалось. Замахал руками, закричал
что было духу своим...
Неточные совпадения
Еще бокалов жажда просит // Залить горячий жир котлет, // Но звон брегета им доносит, //
Что новый начался балет. // Театра злой законодатель, // Непостоянный обожатель // Очаровательных актрис, // Почетный гражданин кулис, // Онегин полетел к театру, // Где каждый, вольностью дыша, // Готов охлопать entrechat, // Обшикать Федру, Клеопатру, // Моину вызвать (для того, // Чтоб
только слышали его).
— Да
что ж, барин, делать, время-то такое; кнута не видишь, такая потьма! — Сказавши это, он так покосил бричку,
что Чичиков принужден был держаться обеими руками. Тут
только заметил он,
что Селифан подгулял.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались
только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши,
что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как
только услышал он, в
чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил
только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.
Достаточно сказать
только,
что есть в одном городе глупый человек, это уже и личность; вдруг выскочит господин почтенной наружности и закричит: «Ведь я тоже человек, стало быть, я тоже глуп», — словом, вмиг смекнет, в
чем дело.