Неточные совпадения
Маслина и камыш заспорили о том, кто крепче и сильнее. Маслина посмеялась над камышом за то, что
он от всякого ветра гнется. Камыш молчал. Пришла буря: камыш шатался, мотался, до земли сгибался — уцелел. Маслина напружилась сучьями против ветра — и сломилась.
— А вот как: жила я у хозяина пятнадцать лет,
его дом стерегла, лаяла и бросалась кусаться; а вот состарилась, зуб не стало, — меня со двора прогнали, да еще зад оглоблею отбили. Вот и волочусь, сама не знаю куда, подальше
от старого хозяина.
— Да вот бежал волк
от охотников, стал меня просить, — и я спрятал
его в мешок, а теперь
он меня съесть хочет.
«А
он сказал мне, что — плохие люди те, которые в опасности
от товарищей убегают».
Но мальчик очень раззадорился.
Он бросил мачту и ступил на перекладину. На палубе все смотрели и смеялись тому, что выделывали обезьяна и капитанский сын; но как увидали, что
он пустил веревку и ступил на перекладину, покачивая руками, все замерли
от страха.
Подле города Неаполя есть одна такая пещера. В ней дурной воздух всегда стоит внизу на аршин
от земли, а выше хороший воздух. Человек будет ходить по этой пещере, и
ему ничего не сделается; а собака — как войдет, так и задохнется.
На 9-й день старшие червяки совсем перестали есть и поползли вверх по полкам и по столбам. Я собрал
их и положил
им свежего листа, но
они отворачивали головы
от листа и ползли прочь. Я вспомнил тогда, что червяки, когда готовятся завиваться в куклы, то перестают совсем есть и ползут вверх.
Он забрался в угол, протянул ниток шесть на вершок
от себя во все стороны, повис на
них, перегнулся подковой вдвое и стал кружить головой и выпускать шелковую паутину, так, что паутина обматывалась вокруг
него.
Пошли мы прочь
от следа, влево. Прошли шагов пятьсот, глядим — след медвежий опять перед нами. Пошли мы опять по следу, и вывел нас этот след на дорогу. Остановились мы на дороге и стали рассматривать, в какую сторону пошел медведь. Кое-где по дороге видно было, как всю лапу с пальцами отпечатал медведь, а кое-где — как в лаптях мужик ступал по дороге. Видно, что пошел
он к деревне.
Налево
от меня высокий ельник; сквозь
него далеко видно, и за деревьями чернеется мне мужик-загонщик. Против меня частый, молодой ельник в рост человека. И на ельнике сучья повисли и слиплись
от снега. В средине ельника дорожка, засыпанная снегом. Дорожка эта прямо на меня идет. Направо
от меня частый ельник, а на конце ельника полянка. И на этой полянке, вижу я, что Демьян ставит товарища.
Кричат мужики со всех сторон, но с правой стороны, недалеко
от товарища, слышу, непутем кричит какая-то баба: «Вот
он!
Тополь идет
от корней, и
его нельзя вырыть, а в земле надо вырубать корни.
От этого
они так скоро разрослись, а я хотел
его облегчить — и побил всех
его детей.
Черемуха, чтобы ее не глушила липа, перешла из-под липы на дорожку, за три аршина
от прежнего корня. Тот корень, что я срубил, был гнилой и сухой, а новый был свежий. Она почуяла, видно, что ей не жить под липой, вытянулась, вцепилась сучком за землю, сделала из сучка корень, а тот корень бросила. Тогда только я понял, как выросла та первая черемуха на дороге. Она то же, верно, сделала, — но успела уже совсем отбросить старый корень, так что я не нашел
его.
Скоро мне стали видны поля, лес и у леса деревня, и к деревне идет стадо. Я слышал голоса народа и стада. Шар мой спускался тихо. Меня увидали. Я закричал; и бросил
им веревки. Сбежался народ. Я увидел, как мальчик первый поймал веревку. Другие подхватили, прикрутили шар к дереву, и я вышел. Я летал только 3 часа. Деревня эта была за 250 верст
от моего города.
Когда старый ворон вылетел на средину моря,
он уморился, стал реже махать крыльями и подумал: теперь я силен, а
он слаб, я перенесу
его через море; а когда
он станет велик и силен, а я стану слаб
от старости, вспомнит ли
он мои труды и будет ли переносить меня с места на место?
Заморозь чугун с водой —
он окаменеет. Поставь замороженный чугун в огонь: станет лед трескаться, таять, пошевеливаться; станет вода качаться, бульки пускать; потом, как станет кипеть, загудит, завертится. То же делается и на свете
от тепла. Нет тепла — все мертво; есть тепло — все движется и живет. Мало тепла — мало движенья; больше тепла — больше движенья; много тепла — много движенья; очень много тепла — и очень много движенья.
Он толковал
им, что бывает такая же искра
от сургуча и
от янтаря.
Гальвани и подумал, что живые лягушки не оттого ли шевелят ногами, что в
них проходит электричество. А Гальвани знал, что электричество есть и в воздухе, что в сургуче, янтаре и стекле
оно заметнее, но что
оно есть в воздухе и что гроза и молния бывают
от воздушного электричества.
Вот
он и стал пытать, не будут ли мертвые лягушки двигать ногами и
от воздушного электричества. Для этого
он взял лягушек, снял с
них шкуру, отрезал головы и передние лапы и подвесил
их медными крючками к крыше под железный желоб.
Он думал, что когда найдет гроза и в воздухе будет много электричества, то через медную проволоку электричество пройдет в лягушек, и
они начнут шевелиться.
Вот Гальвани и решил, что все животные живы только оттого, что в
них электричество и что электричество перескакивает
от мозга в мясо и
от этого животные движутся.
Он стал пробовать, и точно: как только сведет вместе железо и медь, так и делается электричество; а
от электричества уже и дрыгает ногами мертвая лягушка.
Прожил так Жилин месяц. Днем ходит по аулу или рукодельничает, а как ночь придет, затихнет в ауле, так
он у себя в сарае копает. Трудно было копать
от камней, да
он подпилком камни тер, и прокопал
он под стеной дыру, что спору пролезть. «Только бы, — думает, — мне место хорошенько узнать, в какую сторону идти. Да не сказывают никто татары».
Стало солнышко закатываться. Стали снеговые горы из белых — алые; в черных горах потемнело; из лощин пар поднялся, и самая та долина, где крепость наша должна быть, как в огне загорелась
от заката. Стал Жилин вглядываться, — маячит что-то в долине, точно дым из труб. И так и думается
ему, что это самое — крепость русская.
— Алла! — и все проговорили: «Алла» — и опять замолчали. Мертвый лежит на траве, не шелохнется, и
они сидят как мертвые. Не шевельнется ни один. Только слышно, на чинаре листочки
от ветерка поворачиваются. Потом прочел мулла молитву, все встали, подняли мертвого на руки, понесли. Принесли к яме. Яма вырыта не простая, а подкопана под землю, как подвал. Взяли мертвого под мышки, да под лытки, перегнули, спустили полегонечку, подсунули сидьмя под землю, заправили
ему руки на живот.
Выезжают
они на дороженьку —
Мужикова кобылка ходой идет,
А Вольгин-от конь уж поскакивает;
Мужикова кобылка рысцою пошла,
А Вольгин-от уж конь оставаться стал.
Неточные совпадения
Деревня, где скучал Евгений, // Была прелестный уголок; // Там друг невинных наслаждений // Благословить бы небо мог. // Господский дом уединенный, // Горой
от ветров огражденный, // Стоял над речкою. Вдали // Пред
ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
Она, взглянуть назад не смея, // Поспешный ускоряет шаг; // Но
от косматого лакея // Не может убежать никак; // Кряхтя, валит медведь несносный; // Пред
ними лес; недвижны сосны // В своей нахмуренной красе; // Отягчены
их ветви все // Клоками снега; сквозь вершины // Осин, берез и лип нагих // Сияет луч светил ночных; // Дороги нет; кусты, стремнины // Метелью все занесены, // Глубоко в снег погружены.
Перескажу простые речи // Отца иль дяди-старика, // Детей условленные встречи // У старых лип, у ручейка; // Несчастной ревности мученья, // Разлуку, слезы примиренья, // Поссорю вновь, и наконец // Я поведу
их под венец… // Я вспомню речи неги страстной, // Слова тоскующей любви, // Которые в минувши дни // У ног любовницы прекрасной // Мне приходили на язык, //
От коих я теперь отвык.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За
ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты,
от кого я пьян бывал!
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, //
Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть не без греха, // Из Энеиды два стиха. //
Он рыться не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, //
От Ромула до наших дней, // Хранил
он в памяти своей.