Неточные совпадения
Потом,
когда стали осматривать колодезь, то узнали, что точно, — внизу колодца
был дурной воздух.
Димитрий сделал корону, и
когда царь ее свесил, то в короне
было ровно 12 фунтов.
У меня
были старые тутовые деревья в саду. Еще дедушка мой посадил их. Мне дали осенью золотник семян шелковичных червей и присоветовали выводить червей и делать шелк. Семена эти темно-серые и такие маленькие, что в моем золотнике я сосчитал их 5835. Они меньше самой маленькой булавочной головки. Они совсем мертвые: только
когда раздавишь, так они щелкнут.
На других червей,
когда они вывелись, я так же наложил бумагу с листом, и все пролезли в дырочки и принялись
есть. На каждом листе бумаги все червяки собирались вместе и с краев объедали лист. Потом,
когда съедали всё, то ползли по бумаге и искали нового корма. Тогда я накладывал на них новые листы дырявой бумаги с тутовым листом, и они перелезали на новый корм.
Они лежали у меня на полке, и
когда листа не
было, они ползали по полке, приползали к самому краю, но никогда не спадали вниз, даром что они слепые. Как только червяк подойдет к обрыву, он, прежде чем спускаться, изо рта выпустит паутину и на ней приклеится к краю, спустится, повисит, поосмотрится, и если хочет спуститься — спустится, а если хочет вернуться назад, то втянется назад по своей паутинке.
Целые сутки червяки только и делали, что
ели. И листу всё им надо
было подавать больше и больше.
Когда им принесешь свежий лист и они переберутся на него, то делается шум, точно дождь по листьям; это они начинают
есть свежий лист.
Так старшие черви жили пять дней. Уже они очень выросли и стали
есть в 10 раз больше против прежнего. На пятый день я знал, что им надо засыпать, и всё ждал,
когда это
будет. К вечеру на 5-й день точно один старший червяк прилип к бумаге и перестая
есть и шевелиться.
На 9-й день старшие червяки совсем перестали
есть и поползли вверх по полкам и по столбам. Я собрал их и положил им свежего листа, но они отворачивали головы от листа и ползли прочь. Я вспомнил тогда, что червяки,
когда готовятся завиваться в куклы, то перестают совсем
есть и ползут вверх.
Когда товарищ и Демьян увидали, что медведь сбил меня в снег и грызет, они бросились ко мне. Товарищ хотел поскорее
поспеть, да ошибся; вместо того, чтобы бежать по протоптанной дорожке, он побежал целиком и упал. Пока он выкарабкивался из снега, медведь все грыз меня. А Демьян, как
был, без ружья, с одной хворостиной, пустился по дорожке, сам кричит: «Барина заел! Барина заел!» Сам бежит и кричит на медведя: «Ах ты, баламутный! Что делает! Брось! Брось!»
Послушался медведь, бросил меня и побежал.
Когда я поднялся, на снегу крови
было, точно барана зарезали, и над глазами лохмотьями висело мясо, а сгоряча больно не
было.
Наседка вывела цыплят и не знала, как их уберечь. Она и сказала им: «Полезайте опять в скорлупу;
когда вы
будете в скорлупе, я сяду на вас, как прежде сидела, и уберегу вас». Цыплята послушались, полезли в скорлупу, но не могли никак влезть в нее и только помяли себе крылья. Тогда один цыпленок и сказал матери: «Если нам всегда оставаться в скорлупе, ты бы лучше и не выводила нас».
Третья часть воздуха — углекислый газ, углекислота. Она тоже не годится ни для дыхания, ни для горения. Этого газа мало в воздухе, но он везде
есть.
Когда же его наберется много, то он опускается и собирается внизу, потому что он тяжелее других газов.
Если бы газы не делались новые, не смешивались бы с другими, не переменялись бы, то воздух бы стоял над землею и не шевелился бы, как вода в ведре,
когда она устоится; но на земле беспрестанно делаются новые газы, и те, какие
есть, смешиваются с другими веществами.
Я думал, что отростки вытягивают сок из старого тополя, а вышло наоборот.
Когда я рубил их, старый тополь уже умирал.
Когда распустились листья, я увидал (он расходился на два сука), что один сук
был голый; и в то же лето он засох. Он давно уже умирал и знал это и передал свою жизнь в отростки.
У старухи
были корова и козел. Корова и козел вместе ходили в стадо. Корова все ворочалась,
когда ее доили. Старуха вынесла хлеба с солью, дала корове и приговаривала: «Да стой же, матушка; на, на; еще вынесу, только стой смирно».
Когда старый ворон вылетел на средину моря, он уморился, стал реже махать крыльями и подумал: теперь я силен, а он слаб, я перенесу его через море; а
когда он станет велик и силен, а я стану слаб от старости, вспомнит ли он мои труды и
будет ли переносить меня с места на место?
И старый ворон спросил вороненка: «
Когда я
буду слаб, а ты
будешь силен,
будешь ли ты носить меня?
Когда он вылетел на средину моря и уморился, он спросил: «
Будешь ли ты в моей старости кормить меня и переносить с места на место?» Вороненок сказал: «Нет, не
буду».
«
Когда ты
будешь стар, а я
буду большой, у меня
будет свое гнездо и свои воронята, и я
буду кормить и носить своих детей».
Вот он и стал пытать, не
будут ли мертвые лягушки двигать ногами и от воздушного электричества. Для этого он взял лягушек, снял с них шкуру, отрезал головы и передние лапы и подвесил их медными крючками к крыше под железный желоб. Он думал, что
когда найдет гроза и в воздухе
будет много электричества, то через медную проволоку электричество пройдет в лягушек, и они начнут шевелиться.
Когда придумано
было это электричество, стали его прилагать к делу: придумали золотить и серебрить электричеством, придумали свет электрический и придумали электричеством на дальнем расстоянии с места на место передавать знаки.
Заболел раз татарин, пришли к Жилину: «Поди, полечи». Жилин ничего не знает, как лечить. Пошел, посмотрел, думает: «Авось поздоровеет сам». Ушел в сарай, взял воды, песку, помешал. При татарах нашептал на воду, дал
выпить. Выздоровел на его счастье татарин. Стал Жилин немножко понимать по-ихнему. И которые татары привыкли к нему, —
когда нужно, кличут: «Иван, Иван!» — а которые все, как на зверя, косятся.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, //
Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли
был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, //
Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
И скоро звонкий голос Оли // В семействе Лариных умолк. // Улан, своей невольник доли, //
Был должен ехать с нею в полк. // Слезами горько обливаясь, // Старушка, с дочерью прощаясь, // Казалось, чуть жива
была, // Но Таня плакать не могла; // Лишь смертной бледностью покрылось // Ее печальное лицо. //
Когда все вышли на крыльцо, // И всё, прощаясь, суетилось // Вокруг кареты молодых, // Татьяна проводила их.
Но вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как я
был доволен, //
Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва, я думал о тебе! // Москва… как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
Быть можно дельным человеком // И думать о красе ногтей: // К чему бесплодно спорить с веком? // Обычай деспот меж людей. // Второй Чадаев, мой Евгений, // Боясь ревнивых осуждений, // В своей одежде
был педант // И то, что мы назвали франт. // Он три часа по крайней мере // Пред зеркалами проводил // И из уборной выходил // Подобный ветреной Венере, //
Когда, надев мужской наряд, // Богиня едет в маскарад.