Неточные совпадения
Вошел мюрид Хаджи-Мурата и, мягко ступая большими шагами своих сильных ног по земляному полу,
так же как Хаджи-Мурат, снял бурку, винтовку и шашку и, оставив на себе только кинжал и пистолет,
сам повесил их на те же гвозди, на которых висело оружие Хаджи-Мурата.
— А мне другой раз так-то скучно,
так скучно, что, кажись, и
сам не знаю, что бы над собою сделал.
Хотя все, в особенности побывавшие в делах офицеры, знали и могли знать, что на войне тогда на Кавказе, да и никогда нигде не бывает той рубки врукопашную шашками, которая всегда предполагается и описывается (а если и бывает
такая рукопашная шашками и штыками, то рубят и колют всегда только бегущих), эта фикция рукопашной признавалась офицерами и придавала им ту спокойную гордость и веселость, с которой они, одни в молодецких, другие, напротив, в
самых скромных позах, сидели на барабанах, курили, пили и шутили, не заботясь о смерти, которая,
так же как и Слепцова, могла всякую минуту постигнуть каждого из них.
Он ожидал мрачного, сухого, чуждого человека, а перед ним был
самый простой человек, улыбавшийся
такой доброй улыбкой, что он казался не чужим, а давно знакомым приятелем.
Воронцов был очень доволен тем, что ему, именно ему, удалось выманить и принять главного, могущественнейшего, второго после Шамиля, врага России. Одно было неприятно: командующий войсками в Воздвиженской был генерал Меллер-Закомельский, и, по-настоящему, надо было через него вести все дело. Воронцов же сделал все
сам, не донося ему,
так что могла выйти неприятность. И эта мысль отравляла немного удовольствие Воронцова.
Княгиня Марья Васильевна, нарядная, улыбающаяся, вместе с сыном, шестилетним красавцем, кудрявым мальчиком, встретила Хаджи-Мурата в гостиной, и Хаджи-Мурат, приложив свои руки к груди, несколько торжественно сказал через переводчика, который вошел с ним, что он считает себя кунаком князя,
так как он принял его к себе, а что вся семья кунака
так же священна для кунака, как и он
сам.
— Серёгин, — сказал Авдеев, с трудом переводя глаза на Серёгина, — напишешь?..
Так вот отпиши: «Сын, мол, ваш Петруха долго жить приказал». Завиствовал брату. Я тебе нонче сказывал. А теперь, значит,
сам рад. Не замай живет. Дай бог ему, я рад.
Так и пропиши.
— А он был враг с мужем, преследовал его, но нигде до
самой смерти хана не мог встретить,
так вот он отомстил на вдове.
На ногах его были черные ноговицы и
такие же чувяки, как перчатка обтягивающие ступни, на бритой голове — папаха с чалмой, — той
самой чалмой, за которую он, по доносу Ахмет-Хана, был арестован генералом Клюгенау и которая была причиной его перехода к Шамилю.
Хан тебе ничего не сделает; он
сам у меня под начальством,
так и нечего тебе бояться».
Такая мера, известие о которой скоро распространилось бы по всему Дагестану, очень повредила бы нам там, отнимая охоту у всех тех (а их много), которые готовы идти более или менее открыто против Шамиля и которые
так интересуются положением у нас
самого храброго и предприимчивого помощника имама, увидевшего себя принужденным отдаться в наши руки.
Он также заслужил доверие Хаджи-Мурата, и через него одного,
так как он отлично говорит по-татарски, мы рассуждали о
самых деликатных и секретных делах.
Посредине набережной ему встретился
такого же, как он
сам, огромного роста ученик училища правоведения, в мундире и шляпе. Увидав мундир училища, которое он не любил за вольнодумство, Николай Павлович нахмурился, но высокий рост, и старательная вытяжка, и отдавание чести с подчеркнуто выпяченным локтем ученика смягчило его неудовольствие.
Николай знал, что двенадцать тысяч шпицрутенов была не только верная, мучительная смерть, но излишняя жестокость,
так как достаточно было пяти тысяч ударов, чтобы убить
самого сильного человека. Но ему приятно было быть неумолимо жестоким и приятно было думать, что у нас нет смертной казни.
Поэзия особенной, энергической горской жизни, с приездом Хаджи-Мурата и сближением с ним и его мюридами, еще более охватила Бутлера. Он завел себе бешмет, черкеску, ноговицы, и ему казалось, что он
сам горец и что живет
такою же, как и эти люди, жизнью.
Бутлер не мог отвести глаз от страшной головы. Это была голова того
самого Хаджи-Мурата, с которым он
так недавно проводил вечера в
таких дружеских беседах.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен
сам собой.
В красавиц он уж не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад был отдохнуть. // Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, // Чуть помня их любовь и злость. //
Так точно равнодушный гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась игра: // Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает // И
сам не знает поутру, // Куда поедет ввечеру.
Ужель та
самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас была //
Так равнодушна,
так смела?
Расстроено оно было скотскими падежами, плутами приказчиками, неурожаями, повальными болезнями, истребившими лучших работников, и, наконец, бестолковьем
самого помещика, убиравшего себе в Москве дом в последнем вкусе и убившего на эту уборку все состояние свое до последней копейки,
так что уж не на что было есть.
Учителей у него было немного: большую часть наук читал он
сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать
самую душу науки,
так что и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда
сам, чем он должен заняться преимущественнее.