Неточные совпадения
Встречается ему царь и спрашивает: «Кого ты бранишь?» А он
говорит: «Я браню
того, кто меня обманул.
Царь и
говорит: «Пойдем назад на торг, покажи
того, кто тебя обманул».
Олень подошел к речке напиться, увидал себя в воде и стал радоваться на свои рога, что они велики и развилисты, а на ноги посмотрел и
говорит: «Только ноги мои плохи и жидки». Вдруг выскочи лев и бросься на оленя. Олень пустился скакать по чистому полю. Он уходил, а как пришел в лес, запутался рогами за сучья, и лев схватил его. Как пришло погибать оленю, он и
говорит: «То-то глупый я! Про кого думал, что плохи и жидки,
то спасали, а на кого радовался, от
тех пропал».
Царь не дал ничего. Нищий сказал: «Царь, ты, видно, забыл, что бог всем один отец; мы все братья, и нам всем делиться надо». Тогда царь остановился и сказал: «Ты правду
говоришь, мы братья и нам делиться надо», — и дал нищему золотую деньгу. Нищий взял золотую деньгу и сказал: «Ты мало дал; разве так делятся с братьями? Надо делить поровну. У тебя миллион денег, а ты мне дал одну». Тогда царь сказал: «
То правда, что у меня миллион денег, а я тебе дал одну; но у меня и братьев столько же, сколько денег».
Лев от старости не мог уже ловить зверей и задумал хитростию жить: зашел он в пещеру, лег и притворился больным. Стали ходить звери его проведывать, и он съедал
тех, которые входили к нему в пещеру. Лисица смекнула дело, стала у входа в пещеру и
говорит: «Что, лев, как можешь?»
Бауакас с калекой пошли к судье. В суде был народ, и судья вызывал по очереди
тех, кого судил. Прежде чем черед дошел до Бауакаса, судья вызвал ученого и мужика: они судились за жену. Мужик
говорил, что это его жена, а ученый
говорил, что его жена. Судья выслушал их, помолчал и сказал: «Оставьте женщину у меня, а сами приходите завтра».
— Я не купец, а царь Бауакас. Я приехал сюда, чтобы видеть, правда ли
то, что
говорят про тебя. Я вижу теперь, что ты мудрый судья. Проси у меня, чего хочешь, я награжу тебя.
Олень и
говорит, умираючи: «Поделом мне за
то, что я хотел съесть листья,
те самые, какие спасли меня».
А мужик
говорит: «А мне ни денег, ни царства не нужно; у меня только бы ноги ходили, да руки ворочали, — я проживу и вас еще прокормлю. А
то вы, пока кто денег, а кто царства дожидаетесь, с голоду помрете».
Царевич и
говорит: «Ну, теперь мой черед идти в город. Вам обоим посчастливилось, может, и мне
то же будет. Для бога ничего не трудно, — что тебе, мужику, дать работу, что купцу барыши, что царевичу царство».
Третий мужик и
говорит: «Я сейчас помирю вас: если топор востер,
то лучше рубить, а если пила еще вострее,
то лучше пилить». Он взял топор и стал рубить дерево. Но топор был так туп, что им нельзя было рубить.
Говорили про него, что он много пил и за
то его отдали в солдаты.
Завелось в одном доме много мышей. Кот забрался в этот дом и стал ловить мышей. Увидали мыши, что дело плохо, и
говорят: «Давайте, мыши, не будем больше сходить с потолка, а сюда к нам коту не добраться!» Как перестали мыши сходить вниз, кот и задумал, как бы их перехитрить. Уцепился он одной лапой за потолок, свесился и притворился мертвым. Одна мышь выглянула на него, да и
говорит: «Нет, брат! хоть мешком сделайся, и
то не подойду».
Перепелка с кормом прилетела к гнезду и увидала, что кругом все обкошено. Она и
говорит перепелятам: «Ну, дети, беда пришла! Теперь молчите и не шевелитесь, а
то пропадете; вечером переведу вас». А перепелята радовались, что в лугу светлее стало, и
говорили: «Мать — старая, оттого и не хочет, чтобы мы веселились», — и стали пищать и свистать.
В
то самое время, как я
говорил, колодники подошли уже к нашему двору.
Говорят, что бешенство в
том состоит, что у бешеного животного в горле делаются судороги.
Я ездил везде по округе и спрашивал про Бульку, но не мог узнать, куда он делся и как он издох. Если бы он бегал и кусал, как делают бешеные собаки,
то я бы услыхал про него. А верно, он забежал куда-нибудь в глушь и один умер там. Охотники
говорят, что когда с умной собакой сделается стечка,
то она убегает в поля или леса и там ищет травы, какой ей нужно, вываливается по росам и сама лечится. Видно, Булька не мог вылечиться. Он не вернулся и пропал.
Она делает
то же, что мы делаем, если нам
говорят громко над самым ухом: мы отойдем и тогда издали только разберем, что
говорят; или когда слишком близко от нас
то, что мы рассматриваем, — мы отстранимся и тогда рассмотрим.
Когда жена ушла, Аксенов стал вспоминать, что
говорили. Когда он вспомнил, что жена тоже подумала на него и спрашивала его, он ли убил купца, он сказал себе: «Видно, кроме бога, никто не может знать правды, и только его надо просить и от него только ждать милости». И с
тех пор Аксенов перестал подавать прошения, перестал надеяться и только молился богу.
— Так, братцы, ни за что сюда попал. У ямщика лошадь отвязал от саней. Поймали,
говорят: украл. А я
говорю: я только доехать скорей хотел, — я лошадь пустил. Да и ямщик мне приятель. Порядок, я
говорю? — Нет,
говорят, украл. А
того не знают, что и где украл. Были дела, давно бы следовало сюда попасть, да не могли уличить, а теперь не по закону сюда загнали. Да врешь, — бывал в Сибири, да недолго гащивал…
А коза и
говорит: «Не за
тем ты, волк, меня вниз зовешь, — ты не об моем, а о своем корме хлопочешь».
Неточные совпадения
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. // Не
говорит она: отложим — // Любви мы цену
тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А
то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала,
то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к
тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не
говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
Ужель
та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, //
Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце
говорит, // Где всё наруже, всё на воле, //
Та девочка… иль это сон?.. //
Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас была // Так равнодушна, так смела?
Но
та, сестры не замечая, // В постеле с книгою лежит, // За листом лист перебирая, // И ничего не
говорит. // Хоть не являла книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: //
То был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.