Неточные совпадения
Один человек пошел на торг
и купил говядины. На торгу его обманули: дали дурной говядины, да
еще обвесили.
Еще услышит что-нибудь —
и со всего размаха прыгнет в сторону
и поскачет прочь от прежнего следа.
На востоке светилась заря, звезд стало меньше,
и еще гуще морозный пар подымался над землею.
По дороге
еще больше шло обозов,
и мужики громче разговаривали.
Барин посмеялся
и дал бедному мужику
еще денег
и хлеба, а богатого прогнал.
Чувства у паука так тонки, что когда в воздухе начнет только собираться сырость,
и мы этой сырости не слышим,
и для нас погода
еще ясная, — для паука уже идет дождь.
Оттого, что в крепком дереве — дубе — пустого места меньше
и воде некуда набраться, а в слабом дереве — осине — пустого места больше
и воде есть куда набраться. В гнилом дереве
еще больше пустого места,
и оттого гнилое дерево больше всего разбухает
и больше садится.
— Разве я не дал тебе милостыню?» — «Милостыню ты дал, — сказал калека, — но
еще сделай милость — довези меня на твоей лошади до площади, а то лошади
и верблюды как бы не раздавили меня».
Они пошли вместе. На третий день сошелся с ними
еще товарищ. Они разговорились,
и новый товарищ рассказал, что он мужик; были у него дом
и земля, но что была война, поля его стоптали
и двор его сожгли, — не при чем ему стало жить, —
и что идет он теперь искать работы на чужую сторону.
А мужик говорит: «А мне ни денег, ни царства не нужно; у меня только бы ноги ходили, да руки ворочали, — я проживу
и вас
еще прокормлю. А то вы, пока кто денег, а кто царства дожидаетесь, с голоду помрете».
Червончик все бежал рысью,
и я
еще больше сбился на бок.
Червончик тряхнул меня
еще раз, я совсем соскользнул
и упал на землю.
Третий мужик
и говорит: «Я сейчас помирю вас: если топор востер, то лучше рубить, а если пила
еще вострее, то лучше пилить». Он взял топор
и стал рубить дерево. Но топор был так туп, что им нельзя было рубить.
Он взял пилу: пила была плохая
и совсем не резала. Тогда он сказал: «Вы подождите спорить, — топор не рубит, а пила не режет. Вы прежде отточите топор да поправьте пилу, а потом уж спорьте». Но те мужики
еще пуще рассердились друг на друга за то, что у одного был неточеный топор, а у другого пила тупая,
и они стали драться.
После этого мы стали
еще беднее жить. Продали лошадь
и последних овец,
и хлеба у нас часто не было. Мать ходила занимать у родных. Вскоре
и бабушка померла. Помню я, как матушка по ней выла
и причитала: «Уже родимая моя матушка! На кого ты меня оставила, горькую, горемычную? На кого покинула свое дитятко бессчастное? Где я ума-разума возьму? Как мне век прожить?»
И так она долго плакала
и причитала.
Отец позвал ее
еще к себе
и поцеловал
и спрашивал, как она живет.
Я сел на печку
и стал плакать, Тут отец вошел в избу
и говорит: «О чем плачешь?» Я говорю: «Я хотел за тобой бечь, а мать меня не пустила, да
еще побила», —
и еще пуще заплакал.
Чем холоднее лед, тем он крепче. Как согреется лед, так он слабнет, сделается, как каша; что в нем вмерзло, рукой можно вынуть; он проваливается под ногами
и не удержит
и фунта железа. Когда лед
еще больше согреется, то он станет водой. Из воды всякую вещь легко вынуть,
и вода уже ничего не держит, кроме дерева. Если
еще станешь согревать воду, она
еще меньше станет держать. В холодной воде легче плавать, чем в теплой. А в горячей воде
и дерево тонет.
Если
еще согреть воду, она
и вовсе разойдется паром;
и пар уже ничего не держит
и сам идет во все стороны.
Когда собака одна лает на фазана, он не боится ее, сидит на сучке
и еще петушится на нее
и хлопает крыльями.
Когда я уезжал с Кавказа, тогда
еще там была война,
и ночью опасно было ездить без конвоя.
Я выжег порохом рану затем, чтобы выжечь бешеную слюну, если она
еще не успела войти в кровь. Если же попала слюна
и вошла уже в кровь, то я знал, что по крови она разойдется по всему телу,
и тогда уже нельзя вылечить.
Впереди шли солдаты, сзади четыре колодника в цепях. У двух колодников в руках были длинные железные крючья
и у двух дубины. Перед нашими воротами один колодник крючком зацепил дворную собачонку, притянул ее на середину улицы, а другой колодник стал бить ее дубиной. Собачонка визжала ужасно, а колодники кричали что-то
и смеялись. Колодник с крючком перевернул собачонку,
и когда увидал, что она издохла, он вынул крючок
и стал оглядываться, нет ли
еще собаки.
В остроге Аксенов выучился шить сапоги
и на заработанные деньги купил Четьи-Минеи
и читал их, когда был свет в остроге; а по праздникам ходил в острожную церковь, читал Апостол
и пел на клиросе, — голос у него все
еще был хорош.
— Иван Дмитрич, прости! Когда меня кнутом секли, мне легче было, чем теперь на тебя смотреть… А ты
еще пожалел меня — не сказал. Прости меня, ради Христа! Прости ты меня, злодея окаянного! —
и он зарыдал.
Но если разогреть воду, она примет
еще;
и соль, та, которая не распускалась в холодной воде, распустится в горячей.
Но если
еще насыпать соли, тогда уж
и горячая вода не примет больше соли.
А если больше станешь греть воду, то сама вода уйдет паром,
и соли
еще больше останется.
Если насытить воду селитряным порошком, а потом подсыпать
еще селитры лишней, всё согреть
и не мешавши дать остынуть, то селитра лишняя не ляжет порошком на дне воды, а соберется вся шестигранными столбиками
и сядет на дне
и по бокам, столбик подле столбика. Если насытить воду селитряным порошком
и поставить в теплом месте, то вода уйдет паром, а селитра лишняя также сложится столбиками шестигранными.
Он молился о всех благодетелях своих (так он называл тех, которые принимали его), в том числе о матушке, о нас, молился о себе, просил, чтобы бог простил ему его тяжкие грехи, твердил: «Боже, прости врагам моим!» — кряхтя поднимался и, повторяя
еще и еще те же слова, припадал к земле и опять поднимался, несмотря на тяжесть вериг, которые издавали сухой резкий звук, ударяясь о землю.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где
еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум,
еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура
и Жуана // Да с ним
еще два-три романа, // В которых отразился век //
И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой
и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Бывало, он
еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, //
И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Всего, что знал
еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что было для него измлада //
И труд,
и мука,
и отрада, // Что занимало целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он // Свой век блестящий
и мятежный // В Молдавии, в глуши степей, // Вдали Италии своей.