Неточные совпадения
Адажио
было в тоне того
чувства воспоминания, которое быле вызвано разговором за чаем, и я сыграла, кажется, порядочно.
Все мои тогдашние мысли, все тогдашние
чувства были не мои, а его мысли и
чувства, которые вдруг сделались моими, перешли в мою жизнь и осветили ее.
И каждая мысль
была его мысль, и каждое
чувство — его
чувство.
Я тогда еще не знала, что это любовь, я думала, что это так всегда может
быть, что так даром дается это
чувство.
— Но он забыл, что Б так молода, что жизнь для нее еще игрушка, — продолжал он вдруг скоро и решительно и не глядя на меня, — и что ее легко полюбить иначе, и что ей это весело
будет. И он ошибся и вдруг почувствовал, что другое
чувство, тяжелое, как раскаянье, пробирается в его душу, и испугался. Испугался, что расстроятся их прежние дружеские отношения, и решился уехать прежде, чем расстроятся эти отношения. — Говоря это, он опять, как будто небрежно, стал потирать глаза рукою и закрыл их.
— Любил ли я прежде? да? — сказал он, тотчас угадав мою мысль. — Это я могу сказать вам. Нет, не любил. Никогда ничего похожего на это
чувство… — Но вдруг как будто какое-то тяжелое воспоминание мелькнуло в его воображении. — Нет, и тут мне нужно ваше сердце, чтоб иметь право любить вас, — сказал он грустно. — Так разве не нужно
было задуматься, прежде чем сказать, что люблю вас? Что я вам даю? Любовь — правда.
Я ничего не отвечала и невольно смотрела ему в глаза. Вдруг что-то странное случилось со мной; сначала я перестала видеть окружающее, потом лицо его исчезло передо мной, только одни его глаза блестели, казалось, против самых моих глаз, потом мне показалось, что глаза эти во мне, все помутилось, я ничего не видала и должна
была зажмуриться, чтоб оторваться от
чувства наслаждения и страха, которые производил во мне этот взгляд…
Мы поцеловались с ним, и этот поцелуй
был такой странный, чуждый нашему
чувству.
Но слова не говорились, как будто уже не
было во мне прежнего
чувства нежности, а
чувства оскорбления и страха заменили его.
Не
было этого строгого труда, исполнения долга самопожертвования и жизни для другого, что я воображала себе, когда
была невестой;
было, напротив, одно себялюбивое
чувство любви друг к другу, желание
быть любимым, беспричинное постоянное веселье и забвение всего на свете.
Может
быть, это
было нехорошее, себялюбивое
чувство; но
чувство это давало мне счастие и высоко поднимало меня над всем миром.
Когда я играла его любимые вещи, он садился на дальний диван, где мне почти не видно
было его, и из стыдливости
чувства старался скрывать впечатление, которое производила на него музыка; но часто, когда он не ожидал этого, я вставала от фортепьян, подходила к нему и старалась застать на его лице следы волнения, неестественный блеск и влажность в глазах, которые он напрасно старался скрыть от меня.
Я любила его не меньше, чем прежде, и не меньше, чем прежде,
была счастлива его любовью; но любовь моя остановилась и не росла больше, а кроме любви, какое-то новое беспокойное
чувство начинало закрадываться в мою душу.
Мои ум и даже
чувство были заняты, но
было другое
чувство — молодости, потребности движения, не находившее удовлетворения в нашей тихой жизни.
Не скажи он мне этого, может
быть, я поняла бы, что томившее меня
чувство есть вредный вздор, вина моя, что та жертва, которую я искала,
была тут, передо мной, в подавлении этого
чувства.
Хуже всего для меня
было то, что я чувствовала, как с каждым днем привычки жизни заковывали нашу жизнь в одну определенную форму, как
чувство наше становилось не свободно, а подчинялось ровному, бесстрастному течению времени.
Мне не того нужно
было, мне нужна
была борьба; мне нужно
было, чтобы
чувство руководило нами в жизни, а не жизнь руководила
чувством.
Мне
было досадно, что опять у него в душе все ясно и покойно, когда во мне
была досада и
чувство, похожее на раскаяние.
Да я и не могла сомневаться в его любви, всякая моя мысль
была тотчас понята,
чувство разделено, желание исполнено им.
— Мерзко, что принц нашел тебя хорошенькою и что ты из-за этого бежишь ему навстречу, забывая и мужа, и себя, и достоинство женщины, и не хочешь понять тою, что должен за тебя чувствовать твой муж, ежели в тебе самой нет
чувства достоинства; напротив, ты приходишь говорить мужу, что ты жертвуешь, то
есть «показаться его высочеству для меня большое счастье, но я жертвую им».
Я пошла не к нему, а в свою комнату, где долго сидела одна и плакала, с ужасом вспоминая каждое слово бывшего между нами разговора, заменяя эти слова другими, прибавляя другие, добрые слова и снова с ужасом и
чувством оскорбления вспоминая то, что
было. Когда я вечером вышла к чаю и при С., который
был у нас, встретилась с мужем, я почувствовала, что с нынешнего дня целая бездна открылась между нами. С. спросил меня, когда мы едем. Я не успела ответить.
Светская жизнь, сначала отуманившая меня блеском и лестью самолюбию, скоро завладела вполне моими наклонностями, вошла в привычки, наложила на меня свои оковы и заняла в душе все то место, которое
было готово для
чувства.
В душе у меня
было какое-то нехорошее
чувство, но я еще себе не признавалась в нем.
— Ничего невозможного, — отвечал он, угадывая мое
чувство. — Ты вот мочишь голову, — прибавил он, как ребенка лаская меня, еще раз проводя рукой по моим волосам, — ты завидуешь и листьям, и траве за то, что их мочит дождик, тебе бы хотелось
быть и травой, и листьями, и дождиком. А я только радуюсь на них, как на все на свете, что хорошо, молодо и счастливо.
Я вдруг ясно и спокойно поняла, что
чувство того времени невозвратимо прошло, как и самое время, и что возвратить его теперь не только невозможно, но тяжело и стеснительно бы
было.
Неточные совпадения
Нет: рано
чувства в нем остыли; // Ему наскучил света шум; // Красавицы не долго
были // Предмет его привычных дум; // Измены утомить успели; // Друзья и дружба надоели, // Затем, что не всегда же мог // Beef-steaks и страсбургский пирог // Шампанской обливать бутылкой // И сыпать острые слова, // Когда болела голова; // И хоть он
был повеса пылкой, // Но разлюбил он наконец // И брань, и саблю, и свинец.
И я, в закон себе вменяя // Страстей единый произвол, // С толпою
чувства разделяя, // Я музу резвую привел // На шум пиров и буйных споров, // Грозы полуночных дозоров; // И к ним в безумные пиры // Она несла свои дары // И как вакханочка резвилась, // За чашей
пела для гостей, // И молодежь минувших дней // За нею буйно волочилась, // А я гордился меж друзей // Подругой ветреной моей.
«Зачем вечор так рано скрылись?» — //
Был первый Оленькин вопрос. // Все
чувства в Ленском помутились, // И молча он повесил нос. // Исчезла ревность и досада // Пред этой ясностию взгляда, // Пред этой нежной простотой, // Пред этой резвою душой!.. // Он смотрит в сладком умиленье; // Он видит: он еще любим; // Уж он, раскаяньем томим, // Готов просить у ней прощенье, // Трепещет, не находит слов, // Он счастлив, он почти здоров…
Он мог бы
чувства обнаружить, // А не щетиниться, как зверь; // Он должен
был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно; время улетело… // К тому ж — он мыслит — в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно,
быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот на чем вертится мир!
В пустыне, где один Евгений // Мог оценить его дары, // Господ соседственных селений // Ему не нравились пиры; // Бежал он их беседы шумной, // Их разговор благоразумный // О сенокосе, о вине, // О псарне, о своей родне, // Конечно, не блистал ни
чувством, // Ни поэтическим огнем, // Ни остротою, ни умом, // Ни общежития искусством; // Но разговор их милых жен // Гораздо меньше
был умен.