Неточные совпадения
Выходя из этого дома страданий, вы непременно испытаете отрадное чувство, полнее вдохнете в себя свежий воздух, почувствуете удовольствие в сознании своего здоровья, но, вместе с
тем, в созерцании этих страданий почерпнете сознание своего ничтожества
и спокойно,
без нерешимости пойдете на бастионы…
Несмотря на
те слова
и выражения, которые я нарочно отметил курсивом,
и на весь тон письма, по которым высокомерный читатель верно составил себе истинное
и невыгодное понятие, в отношении порядочности, о самом штабс-капитане Михайлове, на стоптанных сапогах, о товарище его, который пишет рисурс
и имеет такие странные понятия о географии, о бледном друге на эсе (может быть, даже
и не
без основания вообразив себе эту Наташу с грязными ногтями),
и вообще о всем этом праздном грязненьком провинциальном презренном для него круге, штабс-капитан Михайлов с невыразимо грустным наслаждением вспомнил о своем губернском бледном друге
и как он сиживал, бывало, с ним по вечерам в беседке
и говорил о чувстве, вспомнил о добром товарище-улане, как он сердился
и ремизился, когда они, бывало, в кабинете составляли пульку по копейке, как жена смеялась над ним, — вспомнил о дружбе к себе этих людей (может быть, ему казалось, что было что-то больше со стороны бледного друга): все эти лица с своей обстановкой мелькнули в его воображении в удивительно-сладком, отрадно-розовом цвете,
и он, улыбаясь своим воспоминаниям, дотронулся рукою до кармана, в котором лежало это милое для него письмо.
Через 5 минут Калугин уже сидел верхом на казачьей лошадке (
и опять
той особенной quasi-казацкой посадкой, в которой, я замечал, все адъютанты видят почему-то что-то особенно приятное)
и рысцой ехал на бастион, с
тем чтобы по приказанию генерала передать туда некоторые приказания
и дождаться известий об окончательном результате дела; а князь Гальцин, под влиянием
того тяжелого волнения, которое производят обыкновенно близкие признаки дела на зрителя, не принимающего в нем участия, вышел на улицу
и без всякой цели стал взад
и вперед ходить по ней.
Калугина еще возбуждали тщеславие — желание блеснуть, надежда на награды, на репутацию
и прелесть риска; капитан же уж прошел через всё это — сначала тщеславился, храбрился, рисковал, надеялся на награды
и репутацию
и даже приобрел их, но теперь уже все эти побудительные средства потеряли для него силу,
и он смотрел на дело иначе: исполнял в точности свою обязанность, но, хорошо понимая, как мало ему оставалось случайностей жизни, после 6-ти месячного пребывания на бастьоне, уже не рисковал этими случайностями
без строгой необходимости, так что молодой лейтенант, с неделю
тому назад поступивший на батарею
и показывавший теперь ее Калугину, с которым они бесполезно друг перед другом высовывались в амбразуры
и вылезали на банкеты, казался в десять раз храбрее капитана.
Володя
без малейшего содрогания увидал это страшное место, про которое он так много думал; напротив, он с эстетическим наслаждением
и героическим чувством самодовольства, что вот
и он через полчаса будет там, смотрел на это действительно прелестно-оригинальное зрелище,
и смотрел с сосредоточенным вниманием до самого
того времени, пока они не приехали на Северную, в обоз полка брата, где должны были узнать наверное о месте расположения полка
и батареи.
— Разумеется, больно, — сердито сказал он. — Оставьте! мне хорошо, —
и пальцы в чулке зашевелились еще быстрее. — Здравствуйте! Как вас зовут, извините, — сказал он, обращаясь к Козельцову. — Ах, да, виноват, тут всё забудешь, — сказал он, когда
тот сказал ему свою фамилию. — Ведь мы с тобой вместе жили, — прибавил он,
без всякого выражения удовольствия, вопросительно глядя на Володю.
— Здравия желаем! с приездом, ваше благородие! — отвечал фельдфебель, весело
и дружелюбно глядя на Козельцова. — Как здоровьем поправились, ваше благородие? Ну
и слава Богу. А
то мы
без вас соскучились.
Не буду рассказывать, сколько еще ужасов, опасностей
и разочарований испытал наш герой в этот вечер: как вместо такой стрельбы, которую он видел на Волковом поле, при всех условиях точности
и порядка, которые он надеялся найти здесь, он нашел 2 разбитые мортирки
без прицелов, из которых одна была смята ядром в дуле, а другая стояла на щепках разбитой платформы; как он не мог до утра добиться рабочих, чтоб починить платформу;как ни один заряд не был
того веса, который означен был в Руководстве, как ранили 2 солдат его команды,
и как 20 раз он был на волоске от смерти.
Позвольте, расскажу вам весть: // Княгиня Ласова какая-то здесь есть, // Наездница, вдова, но нет примеров, // Чтоб ездило с ней много кавалеров. // На днях расшиблась в пух, — // Жоке́ не поддержал, считал он, видно, мух. — //
И без того она, как слышно, неуклюжа, // Теперь ребра недостает, // Так для поддержки ищет мужа.
— Ну, пусть бы я остался: что из этого? — продолжал он. — Вы, конечно, предложите мне дружбу; но ведь она
и без того моя. Я уеду, и через год, через два она все будет моя. Дружба — вещь хорошая, Ольга Сергевна, когда она — любовь между молодыми мужчиной и женщиной или воспоминание о любви между стариками. Но Боже сохрани, если она с одной стороны дружба, с другой — любовь. Я знаю, что вам со мной не скучно, но мне-то с вами каково?
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь,
без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал
без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, //
И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
За что ж виновнее Татьяна? // За
то ль, что в милой простоте // Она не ведает обмана //
И верит избранной мечте? // За
то ль, что любит
без искусства, // Послушная влеченью чувства, // Что так доверчива она, // Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом
и волею живой, //
И своенравной головой, //
И сердцем пламенным
и нежным? // Ужели не простите ей // Вы легкомыслия страстей?
Но
те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а
те далече, // Как Сади некогда сказал. //
Без них Онегин дорисован. // А
та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа //
И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.
Приходит муж. Он прерывает // Сей неприятный tête-а-tête; // С Онегиным он вспоминает // Проказы, шутки прежних лет. // Они смеются. Входят гости. // Вот крупной солью светской злости // Стал оживляться разговор; // Перед хозяйкой легкий вздор // Сверкал
без глупого жеманства, //
И прерывал его меж
тем // Разумный толк
без пошлых
тем, //
Без вечных истин,
без педантства, //
И не пугал ничьих ушей // Свободной живостью своей.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы //
И Ричардсона
и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой //
И не заботился о
том, // Какой у дочки тайный
том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона
без ума.