Неточные совпадения
Это белокурый, с пухлым и бледным лицом человек. Он лежит навзничь, закинув назад левую руку, в положении, выражающем жестокое страдание. Сухой открытый рот с трудом выпускает хрипящее дыхание; голубые оловянные глаза закачены кверху, и из-под сбившегося одеяла высунут остаток правой руки, обвернутый бинтами. Тяжелый запах мертвого тела сильнее поражает вас, и пожирающий внутренний жар, проникающий все члены страдальца, проникает
как будто и вас.
Навстречу попадутся вам, может быть,
из церкви похороны какого-нибудь офицера, с розовым гробом и музыкой и развевающимися хоругвями; до слуха вашего долетят, может быть, звуки стрельбы с бастионов, но это не наведет вас на прежние мысли; похороны покажутся вам весьма красивым воинственным зрелищем, звуки — весьма красивыми воинственными звуками, и вы не соедините ни с этим зрелищем, ни с этими звуками мысли ясной, перенесенной на себя, о страданиях и смерти,
как вы это сделали на перевязочном пункте.
Офицер этот расскажет вам, — но только, ежели вы его расспросите, — про бомбардирование 5-го числа, расскажет,
как на его батарее только одно орудие могло действовать, и
из всей прислуги осталось 8 человек, и
как всё-таки на другое утро 6-го он палил [Моряки все говорят палить, а не стрелять.]
из всех орудий; расскажет вам,
как 5-го попала бомба в матросскую землянку и положила одиннадцать человек; покажет вам
из амбразуры батареи и траншеи неприятельские, которые не дальше здесь,
как в 30-40 саженях.
Одного я боюсь, что под влиянием жужжания пуль, высовываясь
из амбразуры, чтобы посмотреть неприятеля, вы ничего не увидите, а ежели увидите, то очень удивитесь, что этот белый каменистый вал, который так близко от вас и на котором вспыхивают белые дымки, этот-то белый вал и есть неприятель — он,
как говорят солдаты и матросы.
Одно
из двух: или война есть сумасшествие, или ежели люди делают это сумасшествие, то они совсем не разумные создания,
как у нас почему-то принято думать.
Рассказывал же нам один приезжий
из Петербурга (он у министра по особым порученьям, премилый человек, и теперь,
как в городе никого нет, такая для нас рисурс, что ты себе представить не можешь) — так он говорит наверно, что наши заняли Евпаторию, так что французам нет уж сообщения с Балаклавой, и что у нас при этом убито 200 человек, а у французов до 15 тыс.
Еще очень хотелось ему поцеловать образок Митрофания, благословение покойницы матушки, и в который он имел особенную веру, но так
как он стыдился сделать это при Никите, то выпустил образа
из сюртука так, чтобы мог их достать, не расстегиваясь, на улице.
Один
из докторов сидел около двери за столиком и в ту минуту,
как в комнату вошел Гальцин, записывал уже 532-го.
Кто не испытал, тот не может вообразить себе того наслаждения, которое ощущает человек, уходя, после 3-х часов бомбардированья,
из такого опасного места,
как ложементы.
Только что Праскухин, идя рядом с Михайловым, разошелся с Калугиным и, подходя к менее опасному месту, начинал уже оживать немного,
как он увидал молнию, ярко блеснувшую сзади себя, услыхал крик часового: «маркела!» и слова одного
из солдат, шедших сзади: «
как раз на батальон прилетит!» Михайлов оглянулся.
Лица и звук голосов их имели серьезное, почти печальное выражение,
как будто потери вчерашнего дела сильно трогали и огорчали каждого, но, сказать по правде, так
как никто
из них не потерял очень близкого человека (да и бывают ли в военном быту очень близкие люди?), это выражение печали было выражение официальное, которое они только считали обязанностью выказывать.
Вот я и сказал, что хотел сказать; но тяжелое раздумье одолевает меня. — Может, не надо было говорить этого. Может быть, то, что я сказал, принадлежит к одной
из тех злых истин, которые бессознательно таясь в душе каждого, не должны быть высказываемы, чтобы не сделаться вредными,
как осадок вина, который не надо взбалтывать, чтобы не испортить его.
У него было одно
из тех самолюбий, которое до такой степени слилось с жизнью и которое чаще всего развивается в одних мужских и особенно военных кружках, что он не понимал другого выбора,
как первенствовать или уничтожаться, и что самолюбие было двигателем даже его внутренних побуждений: он сам с собой любил первенствовать над людьми, с которыми себя сравнивал.
— В роту идем
из губерни, — отвечал солдат, глядя в сторону от арбуза и поправляя мешок за спиной. — Мы вот, почитай что 3-ю неделю при сене ротном находились, а теперь вишь потребовали всех; да неизвестно, в
каком месте полк находится в теперешнее время. Сказывали, что на Корабельную заступили наши на прошлой неделе. Вы не слыхали, господа?
Молодые офицеры, которые,
как он тотчас же по одному виду решил, только что ехали
из корпуса, понравились ему и, главное, напомнили, что брат его, тоже
из корпуса, на-днях должен был прибыть в одну
из батарей Севастополя.
— Однако это ужасно
как досадно, — говорил один
из молодых офицеров, — что так уже близко, а нельзя доехать. Может быть, нынче дело будет, а нас не будет.
— А вы тоже
из Севастополя? — продолжал он. — Ах, Боже мой,
как это удивительно! Ведь
как мы все в Петербурге думали об вас, обо всех героях! — сказал он, обращаясь к Козельцову с уважением и добродушной лаской.
Когда же он очутился один, с изжогой и запыленным лицом, на 5-й станции, на которой он встретился с курьером
из Севастополя, рассказавшим ему про ужасы войны, и прождал 12 часов лошадей, — он уже совершенно раскаивался в своем легкомыслии, с смутным ужасом думал о предстоящем и ехал бессознательно вперед,
как на жертву.
Чувство это в продолжение 3-месячного странствования по станциям, на которых почти везде надо было ждать и встречать едущих
из Севастополя офицеров, с ужасными рассказами, постоянно увеличивалось и наконец довело до того бедного офицера, что
из героя, готового на самые отчаянные предприятия,
каким он воображал себя в П., в Дуванкòй он был жалким трусом и, съехавшись месяц тому назад с молодежью, едущей
из корпуса, он старался ехать
как можно тише, считая эти дни последними в своей жизни, на каждой станции разбирал кровать, погребец, составлял партию в преферанс, на жалобную книгу смотрел
как на препровождение времени и радовался, когда лошадей ему не давали.
Он действительно бы был героем, ежели бы
из П. попал прямо на бастионы, а теперь еще много ему надо было пройти моральных страданий, чтобы сделаться тем спокойным, терпеливым человеком в труде и опасности,
каким мы привыкли видеть русского офицера. Но энтузиазм уже трудно бы было воскресить в нем.
Стройный, широкоплечий, в расстегнутой шинели, из-под которой виднелась красная рубашка с косым воротом, с папироской в руках, облокотившись на перила крыльца, с наивной радостью в лице и жесте,
как он стоял перед братом, это был такой приятно-хорошенький мальчик, что всё бы так и смотрел на него.
— Нет, ни разу, — отвечал старший: — у нас 2000 человек
из полка выбыло, всё на работах; и я ранен тоже на работе. Война совсем не так делается,
как ты думаешь, Володя!
Новый балаган был так велик, прочно заплетен и удобен, с столиками и лавочками, плетеными и
из дерна,
как только строят для генералов или полковых командиров: бока и верх, чтобы лист не сыпался, были завешаны тремя коврами, хотя весьма уродливыми, но новыми и, верно, дорогими.
Денщик с гордым выражением лица,
как показалось Володе, вошел в балаган и из-под него, даже толкнув офицера, достал портер.
— Ничего, только скупая шельма такая, что ужас! Ведь он малым числом имеет 300 рублей в месяц! а живет
как свинья, ведь ты видел. А комисионера этого я видеть не могу, я его побью когда-нибудь. Ведь эта каналья
из Турции тысяч 12 вывез… — И Козельцов стал распространяться о лихоимстве, немножко (сказать по правде) с той особенной злобой человека, который осуждает не за то, что лихоимство — зло, а за то, что ему досадно, что есть люди, которые пользуются им.
Из-за этого гула,
как будто вторя ему, слышалось пасмурное ворчание бухты.
Они вошли в офицерскую палату. Марцов лежал навзничь, закинув жилистые обнаженные до локтей руки за голову и с выражением на желтом лице человека, который стиснул зубы, чтобы не кричать от боли. Целая нога была в чулке высунута из-под одеяла, и видно было,
как он на ней судорожно перебирает пальцами.
— Ну что,
как вам? — спросила сестра, своими тоненькими, нежными пальцами, на одном
из которых, Володя заметил, было золотое колечко, поднимая его немного плешивую голову и поправляя подушку. — Вот ваши товарищи пришли вас проведать.
Братья еще на Северной решили итти вместе на 5 бастион; но, выходя
из Николаевской батареи, они
как будто условились не подвергаться напрасно опасности и итти каждому порознь.
— Что ж, прибавить можно, ваше высокоблагородие! Теперь всё подешевле овес стал, — отвечал фельдфебель, шевеля пальцы на руках, которые он держал по швам, но которые очевидно любили жестом помогать разговору. — А еще фуражир наш Франщук вчера мне
из обоза записку прислал, ваше высокоблагородие, что осей непременно нам нужно будет там купить — говорят, дешевы, — так
как изволите приказать?
А теперь! голландская рубашка уж торчит из-под драпового с широкими рукавами сюртука, 10-ти рублевая сигара в руке, на столе 6-рублевый лафит, — всё это закупленное по невероятным ценам через квартермейстера в Симферополе; — и в глазах это выражение холодной гордости аристократа богатства, которое говорит вам: хотя я тебе и товарищ, потому что я полковой командир новой школы, но не забывай, что у тебя 60 рублей в треть жалованья, а у меня десятки тысяч проходят через руки, и поверь, что я знаю,
как ты готов бы полжизни отдать за то только, чтобы быть на моем месте.
Выйдя
из блиндажа, Козельцов несколько раз промычал что-то и подернул плечами,
как будто ему было от чего-то больно, неловко или досадно, и досадно не на полкового командира (не за что), а сам собой и всем окружающим он был
как будто недоволен.
Не буду рассказывать, сколько еще ужасов, опасностей и разочарований испытал наш герой в этот вечер:
как вместо такой стрельбы, которую он видел на Волковом поле, при всех условиях точности и порядка, которые он надеялся найти здесь, он нашел 2 разбитые мортирки без прицелов,
из которых одна была смята ядром в дуле, а другая стояла на щепках разбитой платформы;
как он не мог до утра добиться рабочих, чтоб починить платформу;
как ни один заряд не был того веса, который означен был в Руководстве,
как ранили 2 солдат его команды, и
как 20 раз он был на волоске от смерти.
По счастию, в помощь ему назначен был огромного роста комендор, моряк, с начала осады бывший при мортирах и убедивший его в возможности еще действовать
из них, с фонарем водивший его ночью по всему бастиону, точно
как по своему огороду, и обещавший к завтраму всё устроить.
Вланг первый,
как только увидал в аршин низенькую дверь блиндажа, опрометью, прежде всех, вбежал в нее и, чуть не разбившись о каменный пол, забился в угол,
из которого уже не выходил больше.
— А такой у нас, ваше благородие, глупый солдатик есть. Он ничего
как есть не боится и теперь всё на дворе ходит. Вы его извольте посмотреть: он и
из себя-то на ведмедя похож.
Только Васин, старик фейерверкер и несколько других выходили редко в траншею; остальных нельзя было удержать: все повысыпали на свежий, утренний воздух
из смрадного блиндажа и, несмотря на столь же сильное,
как и накануне, бомбардированье, расположились кто около порога, кто под бруствером.
— А что,
как еще постоим здесь сколько-нибудь, — говорил один
из них, — так по замиреньи всем в отставку срок выйдет.
Начальник бастиона, обходивший в это время свое хозяйство, по его выражению,
как он ни привык в 8 месяцев ко всяким родам храбрости, не мог не полюбоваться на этого хорошенького мальчика в расстегнутой шинели, из-под которой видна красная рубашка, обхватывающая белую нежную шею, с разгоревшимся лицом и глазами, похлопывающего руками и звонким голоском командующего: «первое, второе!» и весело взбегающего на бруствер, чтобы посмотреть, куда падает его бомба.
Когда они выбежали из-за траверса на открытую площадку, пули посыпались буквально
как град; две ударились в него, но куда и что они сделали, контузили, ранили его, он не имел времени решить.
Говору не слышно было на палубе: из-за равномерного звука разрезаемых волн и пара слышно было,
как лошади фыркали и топали ногами на шаланде, слышны были командные слова капитана и стоны раненых.
Несмотря на увлечение разнородными суетливыми занятиями, чувство самосохранения и желания выбраться
как можно скорее
из этого страшного места смерти присутствовало в душе каждого.