Очень ошибочно думать, что деятельность, просто как деятельность, без соображения о том, в чем она состоит, есть дело почтенное, заслуживающее уважения. Вопрос в том, в чем деятельность и при каких условиях человек ничего не делает. Один человек занимается целыми днями судейскими делами, присуждая людей к наказаниям, или обучением солдат стрельбе, или ростовщичеством и, занимаясь этими делами, пользуется для удовлетворения своих потребностей
трудами других людей.
Для истинного движения жизни не только не нужна, но вредна внешняя суетливая деятельность. Ничегонеделание без увеселений, доставляемых
трудами других людей, есть самое тяжелое состояние, если оно не наполнено внутренней работой, и потому, если человек живет вне условий роскоши, доставляемой чужим трудом, то человек этот не будет празден. Вред человечеству главный не от праздности, а от делания того, что не нужно и вредно.
Неточные совпадения
Стал ездить там, где мог пешком пройти, привык к мягкой постели, к нежной, сладкой пище, к роскошному убранству в доме, привык заставлять делать
других, что сам можешь сделать, — и нет радости отдыха после
труда, тепла после холода, нет крепкого сна и всё больше ослабляешь себя и не прибавляешь, а убавляешь радости и спокойствия и свободы.
Если человек, живя один, уволит себя от закона
труда, он тотчас же казнится тем, что тело его чахнет и ослабляется. Если же человек уволит себя от этого закона тем, что заставит
других людей трудиться вместо него, то он тотчас же казнится тем, что душа его затемняется и умаляется.
Если много работаешь на
других, не тяготись такой работой и не желай себе за нее похвалы, а знай, что
труд твой, если ты, любя, делаешь его для
других, полезнее всего для настоящего тебя, для души твоей.
«Разделение
труда» есть большею частью предлог к тому, чтобы, ничего не делая или делая какие-нибудь пустяки, сваливать на
других всю нужную для тебя работу. Те, кто распоряжается этим разделением, всегда берут себе ту работу, которая кажется им самой приятной, ту же, которая кажется им тяжелою, предоставляют
другим. И удивительное дело: люди эти всегда ошибаются, так что кажущаяся им приятной работа оказывается под конец самой тяжелой, а та, которой они избегали, самой приятной.
Были два брата: один служил у царя, а
другой кормился
трудом рук своих. Богатый брат сказал раз бедному...
Мудрецы говорили, что лучше спокойно есть хлеб своего
труда, чем носить золотой пояс и быть слугою
другого. Лучше месить руками известь и глину, чем складывать их на груди в знак покорности.
Грех корыстолюбия состоит в приобретении всё большего и большего количества предметов или денег, нужных
другим людям, и в удержании в своей власти этих предметов или денег для того, чтобы пользоваться по своему желанию чужими
трудами.
Легко отличить от остальных тех, которые кормятся
трудом; так же легко заметны и те, которые кормятся милостыней; только грабителей не сразу можно признать, потому что их два рода: одни — простые грабители, те, которые или грабят, силою отнимая у
других вещи, или воруют их.
Другой же род грабителей это — те, которые сами себя не считают грабителями, которых не ловят и не наказывают, но которые разрешенными правительствами средствами грабят рабочий народ, отбирают от него произведения его
труда.
Правда, что богатство — скопление
труда; но обыкновенно один человек производит
труд, а
другой — скопление. И это-то учеными людьми называется «разделением
труда».
Происходит это оттого, что когда люди поступают дурно, они всегда придумывают себе такие рассуждения, по которым выходит, что дурные поступки уже не дурные поступки, а последствия неизменных и находящихся вне власти людей законов. В старину рассуждения эти состояли в том, что неисповедимая и неизменная воля бога предназначила одним людям низкое положение и
труд, а
другим — высокое и пользование благами жизни.
Стоит взглянуть на жизнь христианских народов, разделенных на людей, проводящих всю жизнь в одуряющем, убивающем, не нужном им
труде, и
других, пресыщенных праздностью и всякого рода наслаждениями, чтобы быть пораженным той ужасной степенью неравенства, до которой дошли люди, исповедующие закон христианства, и в особенности той ложью проповеди равенства при устройстве жизни, ужасающей самым жестоким и очевидным неравенством.
Отказаться от насилия не значит, что нужно отказаться и от охраны жизни и
трудов своих и
других людей, а значит только, что охранять всё это надо так, чтобы охрана эта не была противна разуму и любви.
При этом человек этот поставлен в такое положение, что при всякой покупке потребляемых им предметов: соли, пива, сукна, железа, керосина, чая, сахара и многого
другого, он должен отдавать большую часть своего
труда для каких-то неизвестных ему дел и для уплаты процентов за долги, которые свершены кем-то во времена его дедов и прадедов.
Только принимай всякий
труд и всякую обиду с любовью к тому, кто накладывает
труд и делает обиду, и всякий
труд и всякая обида превращаются в радость. И радость эта совершенная, потому что всякая
другая радость может быть уничтожена, эта же радость ничем не может быть уничтожена, потому что она всегда в нашей власти.
Умирающий с
трудом понимает всё живое, но при этом чувствуется, что он не понимает живого не потому только, что ослабели его умственные силы, а потому что он понимает что-то
другое, такое, чего не понимают и не могут понимать живые и что поглощает его всего.
В эту повесть и особенно в «Катехизис» Далматов влил себя, написав: «Уважай
труды других, и тебя будут уважать»; «Будучи сытым, не проходи равнодушно мимо голодного»; «Не сокращай жизни ближнего твоего ненавистью, завистью, обидами и предательством»; «Облегчай путь начинающим работникам сцены, если они стоят того»; «Актер, получающий жалованье и недобросовестно относящийся к делу, — тунеядец и вор»; «Антрепренер, не уплативший жалованья, — грабитель».
Неточные совпадения
Одессу звучными стихами // Наш
друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный
труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Друзья мои, вам жаль поэта: // Во цвете радостных надежд, // Их не свершив еще для света, // Чуть из младенческих одежд, // Увял! Где жаркое волненье, // Где благородное стремленье // И чувств и мыслей молодых, // Высоких, нежных, удалых? // Где бурные любви желанья, // И жажда знаний и
труда, // И страх порока и стыда, // И вы, заветные мечтанья, // Вы, призрак жизни неземной, // Вы, сны поэзии святой!
Кто б ни был ты, о мой читатель, //
Друг, недруг, я хочу с тобой // Расстаться нынче как приятель. // Прости. Чего бы ты за мной // Здесь ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль от
трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, // Дай Бог, чтоб в этой книжке ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. // За сим расстанемся, прости!
Но уж дробит каменья молот, // И скоро звонкой мостовой // Покроется спасенный город, // Как будто кованой броней. // Однако в сей Одессе влажной // Еще есть недостаток важный; // Чего б вы думали? — воды. // Потребны тяжкие
труды… // Что ж? это небольшое горе, // Особенно, когда вино // Без пошлины привезено. // Но солнце южное, но море… // Чего ж вам более,
друзья? // Благословенные края!
Прости ж и ты, мой спутник странный, // И ты, мой верный идеал, // И ты, живой и постоянный, // Хоть малый
труд. Я с вами знал // Всё, что завидно для поэта: // Забвенье жизни в бурях света, // Беседу сладкую
друзей. // Промчалось много, много дней // С тех пор, как юная Татьяна // И с ней Онегин в смутном сне // Явилися впервые мне — // И даль свободного романа // Я сквозь магический кристалл // Еще не ясно различал.